— А он этим пользовался, — продолжила Мариса.
— Он был стопроцентным мерзавцем, — придумала следующую строчку Сэм.
— С сердцем из жести, — пропела Мариса.
Сэм расхохоталась. Они импровизировали мотив, играя вместе так, будто никогда и не расставались. Ноты вылетали из их инструментов, они заиграли в одном ритме, отбивая такт носками ног, и Мариса вдруг поняла, что все будет хорошо. Сестры всегда решали жизненные проблемы при помощи музыки. Не раз они начинали свое выступление, волнуясь об экзаменах, или каком-нибудь больном, или о многих других вещах, а заканчивали вечер, провозглашая тосты, обнимаясь и танцуя от радости.
Так было всегда. И так было сейчас. Они перешли от своей новой, только что написанной песни прямо к «Девушкам Голуэя», а от нее — к «Гусям на болоте». А потом, чтобы сыграть на что-то более сентиментальное и нежное, — к «Часовне в Маудбане».
— Я написала новую песню, — сказала Мариса, когда они остановились, чтобы передохнуть.
— Правда?
— Ага. Называется «Гонимые штормом».
— Автобиографическая? — спросила Сэм, хитро улыбаясь.
— Чуть-чуть, — ответила Мариса, вновь глянув в открытую дверь и ища глазами Патрика. — Она очень простая — в тональности соль.
— Ого! — воскликнула Сэм, прослушав первые несколько тактов. — Прелесть! Мне нравится это ми-минор.
— Сердечные струны, да? — спросила Мариса.
— О да.
Помощь другим — в этом заключалась вся жизнь Марисы и Сэм, не меньше, чем в музыке. «Сердечные струны», — сказала Сэм, и Мариса знала, что именно они имеют значение. Они главные. Играя вместе с сестрой, Мариса смотрела в открытую дверь на паром, идущий через пролив. Она сосредоточилась на ритме, стараясь играть в такт с Сэм, но в то же время искала глазами высокого рыжеволосого ирландца, который свел их снова вместе, дотронулся до сердечных струн Марисы и вдохновил ее на песню.
Глава 21
Адвоката звали Линдси Грант Уиншип. Она была партнером в адвокатской конторе «Хартфорд», офис которой располагался на Конститьюшн-Плаза. Высокие окна ее кабинета выходила на старое здание Капитолия, выстроенного из красного кирпича и увенчанного золотым куполом — аскетическое напоминание колониального прошлого штата Коннектикут. Лили сидела перед ее столом вместе с Лайамом, и ее сердце колотилось так, будто она только что пробежала длинную дистанцию. Хотя на самом деле она лишь собиралась ее начать.
Линдси было около пятидесяти лет. Она была высокой, худощавой, с каштановыми волосами. Встретила она их тепло и дружелюбно, с первых минут внушая им чувство спокойствия и понимания. Ее манера общаться чем-то напоминала материнскую заботу, хотя ее карие глаза изучали любопытство и энтузиазм юной девушки. Кабинет был наполнен красками — картинами ее дочери, представлявшими собой замечательные абстрактные портреты и пейзажи с золотыми осенними листьями. Здесь же висели и фотографии ее дочери — от детства до института, лежали раковины и камешки, найденные на всевозможных пляжах, которые за всю свою жизнь посетила Линдси вместе с семьей.
Она слушала внимательно, заполняя желтый блокнот пометками, по мере того как Лили рассказывала историю своего брака, побега, рождения Роуз и последних лет жизни по сегодняшний день.
— Он принес предписание суда лично, не отправив его через судебного курьера. С его стороны это очень агрессивный шаг, — сказала Линдси, когда Лили закончила свой рассказ.
— Эдвард всегда отличался агрессивностью. Хотя он ни разу меня не ударил… — ответила Лили.
— Такие изощренные типы никогда не бьют своих жен, — сказала Линдси. — Они используют угрозы, чтобы постепенно внушить страх, что и сделал Эдвард, рассказав вам о Джуди. Он убедился, что вы полностью осознали будущие последствия… что, если вы переступите черту, он запросто может вас избить, в точности как Джуди. Это один из способов, которым он пытался вами управлять.
— И чего мне теперь ожидать?
— Он попытается использовать суд по семейным делам, чтобы напасть на вас. Мужчины, подобные ему, используют тяжбы об опеке над ребенком, чтобы уничтожить своих жен, одновременно сохраняя с ними контакт. Лили, мне очень жаль… но многие женщины во время подобных процессов испытывают на себе самое жестокое давление.
— Но разве судья не разберется сразу, что он собой представляет? — спросил Лайам.
На лице Линдси появилась выражение сомнения.
— Он будет играть роль человека, обвиненного несправедливо. Он не только не признает своего поведения, но еще и будет его отрицать. Он будет выставлять напоказ свои добрые дела в качестве участника во всевозможных общественных организациях, будет представлять себя добросердечным и неравнодушным к другим человеком. В точности так, как он поступал с Лили, когда был на ней женат.
— Я так долго не подозревала о настоящей его сущности, — сокрушалась Лили. — Я совершенно запуталась и не могла понять, что он на самом деле собой представляет. Он говорил мне одно, а поступал совершенно по-другому. Он говорил мне, что любит меня, но вел себя так, будто ненавидит меня. У меня ушло больше двух лет, чтобы понять, что мне нужно обращать внимание на то, что он делает, а не на то, что он говорит.
Линдси кивнула:
— Эдвард — это как пример из учебника. Ему свойственно управлять, манипулировать людьми, он чувствует, что имеет на это абсолютное право, и одновременно совершенно не уважает других людей. Он действительно верил, что владел вами, Лили. Выйдя за него замуж, вы стали его собственностью. Его бешенство из-за вашего побега и из-за того, что вы поняли, кто он есть на самом деле, будет теперь толкать его на новые действия.
— Толкать на новые действия? — повторила Лили.
— Любую попытку с вашей стороны отстоять свои права он будет воспринимать как акт агрессии против него. А склонность Эдварда считать вас своей личной собственностью будет, без сомнения, распространяться и на Роуз, — предупредила Линдси. — А как он отреагировал, когда вы ему впервые сказали, что беременны?
— Когда я ему это сообщила, — ответила Лили, — он швырнул в дверь настольную лампу. Ногой пробил дыру в стене. Я никогда еще не видела его таким разъяренным. Тогда он мне сказал: «А моим мнением по этому вопросу никто не интересуется?» Его глаза стали совершенно пустыми, какими они становились, когда он выходил из себя.
— Лили! — мягко проговорил Лайам, беря ее за руку.
— Именно тогда вы решили уйти от него? — заключила Линдси.
— Почти… — ответила она и запнулась, не желая вспоминать.
— Лили, что произошло?
Лили закрыла глаза.
— После того как его гнев прошел, он обнял меня, стал укачивать, как ребенка, и сказал, что теперь все будет по-другому. Я подумала: «Может, это станет поворотным пунктом? Может, он наконец поймет меня?» Он еще сказал мне, что мы поедем на пикник. Будто он давно этого хотел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
