Мелькнула мысль разбудить остальных. Повертев её так и этак, Брис покачал головой. Будь что с Леоном серьёзное, птицы сразу бы всех подняли на ноги, как недавно. Но соколиная стая просто рассматривала спящего — надменные зрители с живого балкона на сцену, и Брис последовал примеру пернатых наблюдателей.
Ночное видение позволяло рассмотреть почти всё, от морщинки на одеяле до тени на лице, хотя о тени ночью и говорить-то странно. Но тени есть. И ещё у ночного видения есть один недостаток: использующий его человек беззащитен перед любым световым выплеском. Чиркни в тёмной комнате спичкой — и свет сварочной яростью ослепит на несколько секунд.
Брис и ослеп. Первая секунда слепоты — он открыл рот разбудить-позвать кого-нибудь. Вторая — удержал себя от немедленного зова, вернув ощущение спокойно сидящих на плечах птиц. Третья секунда — комната по-ночному потемнела, когда он снова начал пользоваться обычным зрением.
Темнота уже не сплошная. Предвестником рассвета уже бродил по комнате сумрак, пока ещё только контурный, серыми линиями предметов.
Новая вспышка была похожа на осенний кленовый лист, падая попавший в луч солнца. Когда Брис понял, что может значить такой лист, он затаился. Следующий лист появился ещё быстрее и задержался надолго, а последний переливался золотом, пока не проснулся Леон.
Часть сна Леона. Она прорвалась сквозь странную преграду его поля-пространства и самостоятельно существовала вне его. Кто его знает, командира, какие игры он устраивает со своей энергетикой. Но сияющий золотой лист оказался им самим; пусть Леон был в фехтовальной маске — Брис узнал его. Строгий тренировочный костюм, спортивная рапира в руке, рука в перчатке — вот только бой идёт нешуточный, не спортивный.
В университете Брис не любил фехтовального курса, считал его забавой для бездельников (то ли дело единоборство с мечом!) или для знатоков, как карты для картёжников, однако основы, пусть вынужденно, но знал. Рисунок этого боя без прикрас указывал, что Леон сдерживает чьё-то нападение.
На секундочку оторвавшись от явленного сновидения, Брис быстро глянул на спящего: учащённое дыхание, поблёскивающий пот на лбу и на переносице — несомненно, Леон и будучи спящим переживал физическое напряжение. В университете он был не блестящим, но неплохим фехтовальщиком (терпения на большее не хватало), но сейчас он дрался явно с превосходящим его противником. Переживал ли он часть сна, или сон навеян переживаниями настоящего, но приходилось Леону тяжело.
Это было медленное отступление, сдерживающее натиск сильнейшего противника. И ещё обнаружилась странность в поединке, на которую Брис не сразу обратил внимание, но тем не менее увидел: рапира Леона защищалась на двух уровнях, будто на него нападали попеременно то напротив, то сверху.
Сумрак скапливался в чёрные тени ближе к полу, несмотря на одеяло в окнах, и золотая фигурка сновидческого Леона тускнела, хотя и не теряла боевой активности.
Теперь в комнате можно было двигаться, не боясь наткнуться на предметы. И Брис не вздрогнул, когда в дверях бесшумно появился ещё один призрак. Явленный сон Леона к тому времени совсем побледнел и плохо просматривался. Поэтому Брис перевёл взгляд на Игнатия безо всякой опаски.
Игнатий, поняв, что внимание Бриса сосредоточилось на нём, шевельнул губами:
— По улице сюда кто-то идёт.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
1.
Анюта тоже видела сны. Даже интереснее — жила в них. Интереснее, потому что сны снились какие-то бесконечные и потому что многое в них вызывало желание разобраться с происходящим.
Главный сон начался тогда, когда в её комнату постучали, и она, полусонная, пошла открывать. Она смутно предполагала увидеть старшего брата, но вместо Мишки за дверью оказалось нечто совершенно уж неожиданное. Настолько неожиданное, что первым делом девочка ощутила досаду на своё ночное платье: шёлк, кружева, ленточки — заставили её чувствовать себя изысканной дамой, но не могла же она на самом деле присесть в реверансе перед тупой ящеричьей мордой величиной с… с… с ванну?
— Привет, морда, — тихо сказала Анюта. — Чего тебе надо?
Морда моргнула профилем — шлёпнула жёстким веком над красным глазом — и повернулась, чтобы шлёпнуть на Анюту уже обоими веками. По обе стороны от морды упирались в пол две полусогнутые лапы — толстые, с каменными когтями.
Анюта только начала думать, что, захоти морда зайти в её комнату, её придётся взломать и стены вместе с дверью, потому что не втиснется, как морда разинула пасть.
Расстояние между ними — шаг через порог. Девочка не успела ни понять, ни толком разглядеть, что несётся к ней от морды, ни отпрыгнуть. Влажный язык вляпался в невидимую преграду между коридором и комнатой и стал здорово похож на расплющенную пиявку.
Глядя на мокрое безобразие, будто стиснутое стеклом, Анюта рассеянно вспомнила ночь, когда она была совсем ещё маленькой девочкой. Папа пришёл, думая, что она спит, и заложил дверной проём снизу доверху странными невидимыми плитками. Или кирпичами? А странными они были, потому что видела их только она. И вот сейчас морда наткнулась языком на папину преграду и… не смогла съесть её, Анюту?
Через минуту — морда, кажется, не только на вид тупая — язык отлепился и шлёпнулся на пол, после чего морда всосала его в каменный рот.
Анюта поглядела-поглядела и сделала тоже, в общем-то, невообразимую вещь: растянула углы рта и выстрелила в морду своим языком. Его раздвоенный кончик поддразнивающее повертелся перед левым глазом морды и благополучно вернулся в рот девочки… Морда снова моргнула-шлёпнула веком.
Как-то, пересказывая папе один из своих странных снов, Анюта задумалась:
— Я ведь во сне тоже была. Там столько жуткого, но я ни разу не удивилась. А начала рассказывать — всё время удивляюсь. Пап, почему так?
— И рад бы объяснить, да сам не знаю, — вздохнул папа. — Помню, читал где-то, что сон — особое состояние человека, в нём любая нелепость и должна восприниматься как должное. Летаешь во сне — нормально. Удивилась этому, проснувшись, — тоже нормально.
… Значит, и сейчас тоже всё нормально. И удивляться нечему. Сон. Состояние, где всё шиворот-навыворот, но так и должно быть. Похоже на игру. А играть Анюта любит.
Морда отвернулась и стала смотреть вдоль по коридору. А одна лапа поднялась и шагнула вперёд. Очарованная плавным течением морды мимо её комнаты, Анюта и не заметила, как та перешла в громоздкую тушу. Туша остановилась, когда перед дверью с застывшей девочкой оказалась та её часть, на которой красовалось подобие слоновьей упряжи — Анюта видела такую на чайных коробках. Девочка рассмотрела упряжь, отметила небольшое возвышение — наверное, чтобы, если сядешь на него, ноги для удобства седока были бы чуть спущены. И, когда она это сообразила, сообразилось и другое: морда предлагает ей покататься!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
