— Господа, Рыжий Смит тронут вашим вниманием: ему никто из пассажиров никогда не помогал! Он очень и очень тронут, благодарит вас и просит хотя бы на минуту зайти в его дом — он хочет показать живых большевиков своей семье, которая так боится русских, потому что все говорят: скоро придут русские из Сибири, чтобы изгнать всех американцев! — перевел нам Савельев.
Черевичный подошел к Смиту и дружески похлопал его по плечу.
— Слушай, янки, никто и не думает покушаться на твою Аляску, — Черевичный показал на тундру, а потом ткнул пальцем в грудь старика — Аляска твоя, а мы — рядом, Чукотка, Сибирь — друзья! Господин Савельев, и еще скажите, мы с удовольствием зайдем в его дом!
Смит радостно заулыбался и стал обнимать Черевичного. Дом паромщика был рядом, на берегу речки, одноэтажный, из толстых плавниковых бревен, в одну комнату. правда, комната большая, где было все вместе, как в русской избе, — кухня, спальня и столовая Грубая мебель, широкий стол, длинная лавка — все, видно, сделано своими руками. На этом фоне инородными выглядели холодильник и радиола. Две женщины, одна лет шестидесяти, с добрыми серыми глазами, другая совсем молодая, похожая на мать, в спортивных брюках и свитере, приветливо улыбались нам.
— Миссис Смит и мисс Катерина, — представил нас глава дома и, указывая на нас, грозно произнес: — Рашен пайлот, олрайт большивик!
Женщины растерянно сделали книксен и бросились накрывать стол. Старшая что–то говорила Смиту, а младшая засмеялась и отрицательно затрясла головой. Савельев перевел:
— Она говорит, что отец стал болтуном и зря пугает их большевиками, что вы ничем не отличаетесь от американских офицеров, но только скромнее, вежливее.
— Мистер Савельев, будет ли удобным спросить, кто была мать миссис Смит? Уж очень она похожа на русскую? — задал я вопрос.
Савельев быстро заговорил с хозяйкой, та, раскрасневшись, что–то отвечала, посматривая на нас.
— Она говорит, что ее мать из русского старинного поселения Михайловский редут. Что после продажи Аляски часть русских осталась. В России они ничего не имели, а здесь много земли. Мать ее вышла замуж за золотоискателя, а она сама еще помнит русские слова и без помощи переводчика поняла ваш вопрос, и что если вы будете в Михайловском или в городе Ситке, который раньше назывался Новоархангельск, вы там встретите много русских. И еще она просит передать вам» что она гордится вами и никогда больше, что бы ей ни говорили, не поверит, что большевики — варвары, безбожники и… людоеды! — смущаясь, перевел Савельев.
Катерина, гибкая и стройная и, конечно, такая же кокетливая, как девушки всех стран и народов в ее возрасте, лукаво улыбаясь, поставила на проигрыватель какую–то пластинку, которую она долго разыскивала. Мы ожидали услышать модный фокстрот, блюз или танго, но вдруг сочный баритон запел:
Гайда тройка, снег пушистый…
Ошеломленные, мы замерли. А голос, звонкий, по–русски задушевный, разливался залихватской песней по этой полурусской избе и через дверь уносился в тундру, в безбрежные просторы американской земли. Не потому ли так больно и остро щемило сердце. Щелкнул автомат радиолы, пластинка кончилась, а мы молча стояли и все еще слышали звуки родной песни. С любопытством глядя на нас, притихли и, американские офицеры.
— За дружбу русских и американцев! — поднимая стакан с виски, сказал Савельев
Звякнули стаканы и вновь поднялись. Пили за американский народ, за Советское государство, за разгром Гитлера, за вождя советского народа — Сталина, за Рузвельта.
Но надо было уходить. Поблагодарив хозяев, мы отправились в город. По пути мы обратили внимание на брошенные драги. Огромные, застывшие, как скелеты доисторических животных, они стояли на болотах среди отвалов породы. Изрытая тундра напоминала поле после сильной и массированной бомбежки. Ближе к Ному шли интенсивные работы, суетились всевозможные машины. Аптекарь, как опытный гид, подробно разъяснял:
— Золото в районе Нома выбрано. Драги брошены, так как доставка их в другое место при бездорожье слишком дорога Экскаваторы и катки делают новый аэродром для больших военных аэропланов. Работа сложная, так как приходится строить на вечной мерзлоте. Но в этом мы имеем большой опыт. Такие аэродромы уже построены на Мысе Барроу, в Тэйлоре, Фэрбенксе Умеют ли русские строить на вечной мерзлоте? — тут же задает наш переводчик вопрос.
— Не только аэродромы, но даже доменные печи. Наша официальная печать сообщала о гигантской доменной печи, построенной несколько лет назад в Кузбассе. Это в Сибири. А между Дудинкой и Норильском проложена железная дорога. Да и вся забайкальская дорога проходит по вечной мерзлоте! — ответил я, не выдержав похвальбы аптекаря.
— Да, да, и вы, советские, в этом деле имеете очень большой опыт! — и перевел мой ответ офицерам.
Ном. Чистенькие, разноцветные одноэтажные домики с палисадниками и яркими цветами. Много магазинов, как в ковбойских кинофильмах, и вооруженных людей — в ковбойских шляпах, кожаных с бахромой клешах, с тяжелыми ремнями и свисающими с них «смит–вессонами».
Иван долго рассматривал эти точно сошедшие с киноэкранов фигуры.
— Что это? Кинофильм снимается?
— О, нет! Это аляскинская армия. Солдаты. Только вместо коней они оседлали джипы! — рассмеялся аптекарь.
— А что, у них оружие бутафорское? «Смит–вессоны» — это же револьверы эпохи клондайкских рассказов Джека Лондона! — не унимался Иван.
— Ас кем им воевать на Аляске? Остались на вооружении по традиции.
— Господин Савельев, вы русский? — спросил его Черевичный.
— Да! Эмигрировал по религиозным убеждениям в тысяча девятьсот третьем году. Из Одессы. Я молоканин. Слыхали о такой секте?
— Да, конечно. А на родину не тянет? Савельев помолчал, тихо ответил:
— Не бередите душу! Кто же меня примет, сектанта? Ведь у вас религия вне закона!
— Ну, конечно, большевики — с рогами! Религия у нас не вне закона, а отделена от государства. Вероисповедание, хочу заметить, свободное, хочешь верь в бога, а хочешь в черта!
Савельев мелко перекрестился и как–то отрешенно посмотрел на Ивана.
— Кто же вам тогда помогает в ваших отчаянных полетах, если в бога не верите и черта не боитесь? Кто же вы?
— Дорогой господин Савельев, большевики мы! — ответил Черевичный.
Трудно сказать, чем бы закончился этот диалог в пути, если бы в этот момент мы не подъехали к гостинице.
У входа в пахнущее свежим лесом, длинное бунгало нас уже ждали наши пассажиры и группа американцев. В отведенных нам комнатах было тепло и уютно. Широкие койки, тонкое белье и яркие атласные одеяла, стеганные на вате. В качестве переводчика нам дали пожилого, гладко выбритого человека, который представился: «Бывший матрос царской яхты «Штандарт» — Федор Евстигнеевич Васин».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
