— Да, такая книга есть, не я не историк! — с раздражением сказал комендант и под каким–то предлогом быстро удалился.
— Оставь ты его в покое, он еще после вчерашнего не отошел, — рассмеялся Черевичный.
Когда мы вышли к спуску, машина была уже на воде. Среди официальных провожающих было несколько штатских: мэр города, владельцы рыбоконсервного завода и лесопилки, но они затерялись в толпе офицеров и матросов. Последние слова: «Счастливого пути» — «Благодарим за гостеприимство». Катер коменданта выводит нас да середину широкой Павловской бухты. Короткий пробег — и мы повисаем над высокими соснами острова Кадьяка, набирая высоту. Путь в тысячу двести километров лежит над Тихим океаном. Через двадцать минут мы проходим траверз гавани Трех Святителей, последний кусочек скалистого острова — и бурные пенящиеся валы зеленой воды, совсем не «тихого» океана, куда ни взгляни, ходят под нами.
Идет третий час полета, погода, как говорят в авиации, «в полоску». То солнце, то облака и дождь. Стараемся держаться на такой высоте, чтобы проглядывался океан. На борту царит устоявшийся уклад дальнего полета. Экипаж весь в работе. Саша Макаров уже установил связь с Ситкой и порадовал нас хорошей, ясной погодой на острове Баранова.
Пассажиры в кают–компании кто читает захваченные из Москвы книги, кто уже накупил себе американских газет. Громов по–прежнему сидит в штурманской рубке, Байдуков «пилит» за штурвалом, а Юмашев что–то рисует в своем альбоме и подолгу всматривается в океанские просторы.
Три Героя Советского Союза. Но какие они все трое разные.
Громов — подтянутый, с фигурой спортсмена и головой мыслителя, старомодно вежлив, предупредителен, но суховат и требователен. Любит объяснять, но с таким же вниманием и слушает. Олицетворение настойчивости и сдержанности.
Байдуков — невысокого роста, атлетического сложения Мужественное, открытое, благожелательное лицо, с лукавыми искрами в глазах, словно ежеминутно он готов разразиться добродушным смехом. Движения уверенные и сильные. Необычайно усидчив, склонен к товарищеским подначкам и шуткам, очень компанейский, с большими знаниями, но их не старается подчеркнуть. Добр и внимателен.
Юмашев — выше среднего роста, лицо — киногероя: курчавая русая шевелюра, голубые, почти синие, глаза, полные дерзости и отваги. Молчалив, сдержан и тверд. Когда смущается, а это бывает нередко, вспыхивает жарким румянцем, как красная девица. Увлекается живописью, но свои работы, по скромности, нам так и не показал, и не любит о них говорить.
За эти четверо суток, из которых шестьдесят пять часов мы провели с ними в воздухе, они стали нашими друзьями, старшими братьями.
— Валентин, иди скорее, — услышал я голос Черевичного.
Иван привстал на своем сиденье и махал мне рукой:
— Скорее с биноклем! Не пойму, подводная лодка или кашалот! С левого борта, сорок пять градусов!
В бинокль был отчетливо виден веретенообразный корпус подлодки. Волна накатывалась на ее острый нос, каскадом разбивалась о рубку и катилась дальше по палубе, исчезая за кормой.
— Точно, подлодка, и не одна! Левее в полумиле вторая! — передавая бинокль Ивану, ответил я.
— Вижу и вторую! На белом флаге красное пятно… А, черт! Да это же японский флаг! Точно!
— Посмотри! — Иван вернул мне бинокль. Сомнений не было, две подлодки под японским флагом шли параллельно нашему курсу. Хватаю перспективную камеру АФА‑13, мне удалось сделать два снимка.
— Что им здесь надо? — спросил Иван.
— Океан нейтрален. Наверное, какой–нибудь учебный поход.
— Но они же с Америкой почти в состоянии войны! И шастают у нее под берегом!
— Иван, мы же видели, как спокойно к японцам относятся на Кадьяке… Пускай сами разбираются!
— Но, Валентин, это же японцы! Надо Саше сказать, чтобы немедленно передал в Ситку!
— Открытым текстом? У нас же нет кода, американцы не дали.
…И опять под нами качал свои волны океан, Великий, но не тихий, а над ним неслась наша машина, хрупкое, но смелое творение человеческих рук.
Такие же хрупкие творения рук человеческих — деревянные, парусные корабли — шли сюда полтора века назад, и открывали эти неведомые земли и заселяли и осваивали их переселенцы.
У подножья скалистых гор сеяли украинскую пшеницу, разводили вологодских коров, строили поселки, верфи, лили из меди, добытой на месте, колокола, и тягучий звон их слушали воинственные племена индейцев…
В 1798 году на острове, названном впоследствии островом Баранова, в честь первого правителя русских поселений в Америке, с корабля высадились русские переселенцы — двадцать мужчин и шесть женщин. В гавани, зимой свободной от льдов, со скалистыми берегами, поросшими строевым лесом, и способной вместить большой флот, они начали строить Новоархангельск. За крепостным палисадом вырос двухэтажный дом, в океан со стен крепости смотрели жерла двух пушек, задымила пекарня, баня. А в это время «моряк искусный, но человек недобрый» — пират Барбер на корабле «Артур» рыскал в прибрежных водах, снабжал индейцев ружьями, спаивал ромом и подбивал их уничтожить русских, так как сам, несмотря на свой двадцатипушечный корабль и оголтелую банду в семьдесят человек, не решался напасть на поселение.
Строители Новоархангельска били морского зверя, ловили рыбу, завели дружбу с вождями индейцев племени ситка. Тогда и была написана бумага об уступке индейцами острова русским. Александр Андреевич Баранов строго наказал коменданту крепости Василию Медведникову ничего даром от индейцев не брать.
Спустя четыре года индейские племена, спровоцированные и руководимые пиратами Барбера, выследив, когда большинство мужчин ушло из Новоархангельска на промысел, напали на крепость и сожгли ее. Все пушное богатство, более десяти тысяч бобровых шкурок, забрал себе Барбер. Такие же нападения были организованы и еще на одиннадцать деревянных крепостей, но там русские отбили все атаки, и только Новоархангельск более года оставался в руках у пиратов. Летом 1804 года Баранов на вновь построенных кораблях «Ермак», «Александр», «Ростислав», «Екатерина» и фрегате «Нева», закончив кругосветный поход, подошел к Новоархангельску и предложил Барберу и ситкам сдаться. Но главный вождь ситков Котлеян, променявший дружбу с Барановым на барберовский ром, отверг предложение о мире. После шестидневной осады крепость была взята. Великодушно простив Котлеяну его измену, Баранов подарил вождю жезл с российским гербом.
Через год город Новоархангельск был восстановлен, стал еще краше, и уже не две, а двадцать пушек смотрели на море с туров крепости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
