ходила по рынкам и меняла вещи на хлеб. Знакомая дала ей адрес, где за золотые вещи можно было получить продукты. Теперь она пришла в НКВД сообщить, что человек, которому она отдала свое обручальное кольцо, является юрисконсультом торгового порта…
Горина доставили на Литейный и начали допрос, который продолжался весь день.
— Давайте, Горин, говорить правду: откуда продовольствие? — снова и снова спрашивал Самарин.
— Хорошо, скажу правду… В доме были кой-какие ценности, и в сентябре я выменял на них продукты.
— Совсем нелепо, Горин. А теперь, значит, вы снова меняли продукты на ценности?
Горин долго думал и потом тихо сказал:
— Продуктами меня снабдил некий Давыдченко.
— Так… Кто же это?
— Я его знаю плохо, познакомился с ним у моего приятеля Смальцова… есть такой известный портной…
— Кто такой Давыдченко?
— В прошлом, кажется, нэпман…
Самарин записал показания Горина, дал ему прочитать и расписаться.
— На сегодня хватит, Горин. Не слишком ли много у вас вариантов добычи продовольствия?
Горин очень надеялся, что ссылка на Давыдченко выручит его или по крайней мере он выиграет время, пока будут искать Давыдченко в замороженном городе. Один раз этот Давыдченко уже выручил — Горин назвал его фамилию Кумлеву, когда от него потребовали кандидатов в вооруженные отряды. И тогда сошло…
Когда следователь Самарин докладывал Грушко первые результаты следствия и назвал фамилию Давыдченко, майор хлопнул своей ладонью по столу:
— Стоп! Знаем Давыдченко, он из зоны Потапова. Это очень интересно.
Разобрали вновь возникшую ситуацию, «проиграли» несколько вариантов возможного развития событий и приняли решение задержать Давыдченко, не объясняя ему, однако, что это не арест. Тут многое было интересно: как он поведет себя на допросе? Не станет ли выдавать своих сообщников из группы, которой занимался Потапов? Что он расскажет о той компании, где с ним познакомился Горин? И наконец, как он поведет себя, когда его отпустят домой?
Оперативники вели Давыдченко на Литейный пешком, и у него было время обдумать, как защищаться. Шел артиллерийский обстрел, снаряды рвались совсем близко, и после каждого удара он оглядывался — не собираются ли конвойные укрыться? Но те молча показывали ему рукой — вперед, вперед. На Литейном они догнали женщину, которая тащила на фанерном листе покойника, завернутого в простыню. Давыдченко старался не смотреть, то ускорял шаг, то замедлял его, но скрип фанерного листа по снегу оставался рядом, он видел ноги покойника в штопаных шерстяных носках. И это мешало ему сосредоточиться…
После первых общих вопросов у него попросили предъявить продовольственную и хлебную карточки.
— Есть ли у вас дополнительные источники продовольствия? — спросил молоденький следователь.
— Нет, ничего нету, — ответил Давыдченко.
— А вы кого-нибудь снабжали продовольствием? Например, консервированными крабами?
— Никогда никого, — твердо ответил Давыдченко.
Молоденький чекист приказал по телефону привести в его кабинет Горина. Давыдченко немного успокоился. Горина он видел последний раз у Смальцова. А там ничего особенного не было — пили водку под крабы и трепались.
Горин вошел, поздоровался с Давыдченко, они опознали друг друга.
После формальных, полагающихся на очной ставке вопросов следователь зачитал показания Горина о том, что он получил продовольствие от Давыдченко.
— Что вы можете сказать по этому поводу? — спросил следователь.
— Все это неправда от первого до последнего слова, — ответил Давыдченко, возмущенно глядя на Горина.
— Вы настаиваете на своих показаниях? — спросил следователь у Горина.
— Нет, — глухо ответил он.
Давыдченко увели и вскоре отпустили, даже извинились перед ним на прощанье.
Следователь продолжал допрашивать Горина:
— Хорошо, мы запишем в протокол, что вы не знаете, откуда взялись продукты. Но вам легче от этого не станет, — терпеливо разъяснял следователь то, что юрист Горин прекрасно понимал и сам.
— Спекуляция продовольствием в осаждением городе — одно из самых тяжких уголовных преступлений, — продолжал следователь. — Вы в нем изобличены и сознались. Вас ждет суровое наказание. Но вы еще больше увеличиваете свою вину, не желая выдать сообщников.
— Могут меня расстрелять? — спросил Горин. Черты его красивого лица страшно заострились, на висках появились синие желваки.
— Что решит военный трибунал, я не знаю, — ответил следователь. — На фронте за мародерство расстреливают…
— В городе подобные прецеденты были?
— Были…
Допросы были прерваны на четыре дня из-за болезни Горина. Он ослаб, не мог подняться с лежака, стал впадать в апатию. Следователь выхлопотал для него дополнительно к пайку тарелку дрожжевого супа, но врач сказал, что это не голод, болезнь Горина — нервы, ее быстро не вылечить, нужно время.
Горин сильно изменился. Землистое лицо, щеки заросли черной щетиной, темные круги под опухшими глазами и глубокие складки у рта.
Следователь пришел в больницу неожиданно.
— Если я сообщу очень важное, могу ли я рассчитывать хоть на малейшее снисхождение? — спросил Горин.
— Чистосердечное признание, вы это знаете не хуже меня, всегда учитывается судом, — ответил следователь.
— Консервированные крабы я получил от человека, который, по моим предположениям, является немецким агентом.
— Повторите… — сказал следователь, не скрывая своего изумления.
Горин повторил и назвал имя агента — Павел Генрихович. Фамилии он не знал.
В дальнейшем Горин стойко держался версии, что с Павлом Генриховичем он встречался раньше только за картежным столом и ничего о нем не знал. Перед началом войны за этим Павлом Генриховичем оставался большой картежный долг, который он недавно отдал консервами, при этом Павел Генрихович пытался склонить его к шпионской работе, но Горин уклонился и обещал подумать.
— Как же вы собирались сообщить ему о результатах своих раздумий? — спросил Грушко.
— Он сказал, что найдет меня сам, — ответил Горин.
В показаниях Горина наметилось наконец нечто, ведущее к правде. В частности, Павел Генрихович. Опыт говорил, что преступник, пытаясь выкрутиться, может придумать все, что угодно, иногда удивительно правдоподобно, но выдумывать человека им, как правило, не удается. После некоторых специальных допросов Горина был составлен словесный портрет человека по имени Павел Генрихович.
Из ленинградского дневника
Дверь без стука распахнулась, и я увидел высокого военного. Он окинул быстрым взглядом весь мой маленький номер, в котором не было ни порядка, ни чистоты, — уборщица была здесь последний раз месяца два назад.
— Ну и берлога! — весело сказал он. — Давай знакомиться, я из «Комсомолки». Маркевич Николай, для знакомых — Коля. Слушай, мне сказали, будто ты каждый день говоришь с Москвой. Можешь ты подключить меня к своему разговору и соединить в Москве с одним номером? Прямо скажу: дело не служебное.
— Не могу. Я работаю по радиотелефону.
— Что это значит?
— Мои разговоры могут слушать все, кому не лень. Немцы в первую очередь.
— Э-э-э-э, не подходит. Аминь. — Маркевич сел на кровать, расстегнул шинель и спросил: — Ты как
