Читаем без скачивания Дорога в небо - Виктория Шавина

— Ты — поэт, — хмыкнул Вальзаар. — И какова же правда?

Ю тонко улыбнулся:

— Правда в том, что твоего Сюрфюса не было на базе, когда прибыли какие-то люди с приказом Даэа, выбрали Кэльгёме и того штирийца, которого твой родич назначил старшим в двойке. Им велели выполнить испытательный полёт. И дали птицу, новую, очень похожую на ту, которую на днях привозил показать разводчик. Кэльгёме припомнил, что он ещё тогда волновался, не был доволен работой. Женщина, их командир, с приказом спорить не стала. Набрали высоту нормально, даже быстрее обычного, начали выполнять фигуры пилотажа, как вдруг увидели сигнал «Лети ко мне». Опять же птица послушно устремилась, куда велели. Прекрасная маневренность, управляемость. Они рассмотрели, что навстречу летит птица твоего родича. И тут вдруг — Кэльгёме утверждает, что не по вине пилота — их птица перестаёт махать крыльями. Они срывают в … как это называется? В общем, летят камнем к земле. Мне кажется, где-то здесь и кроется то, что мой родич так не хотел признавать. Может быть, то, что человек не виноват: он сделал всё, что сделал бы на его месте Кэльгёме. Ему удалось заставить птицу снова лететь. Сюрфюс не сбивал их, как сказали. Да, его птица атаковала их птицу, но та второй раз сорвалась в падение не из-за его атаки, а за мгновения до неё. И это случилось не по вине человека также. Второй раз птица рухнула потому, что умерла. Если бы её тело не расшиблось так, что всё смешалось, причину можно было бы установить. А сейчас ничего не докажешь, но своему родичу я верю. Уж человека ему выгораживать незачем, более того, хладнокровие штирийца уязвляет Кэльгёме. Он признал, что, будь пилотом сам, мог бы и не покинуть птицу — мог бы в увлечении чувствами не заметить или заметить поздно, что она мертва. А человек, когда твой сородич едва не ценой своей жизни дал им шанс спастись, верно оценил ситуацию.

Вальзаар долго молчал, осмысляя, затем спросил:

— Зачем же ты встречался с увангом?

Ю загадочно опустил ресницы, но молвил серьёзно:

— Услышать историю от него. Для верности. И передать благодарность его родственнику. Разве он не заслужил?

Лёд был сломан. Разговор двух кё-а-кьё сделался безыскусней, приветливей. Прекрасными ночью, водой и обществом, не скрывая, наслаждались. Отбросив на время проблемы и тревоги, принялись вспоминать забавные случаи, справлялись об аадъё, урождённых одной семьи, а живущих в другой. Делились описаниями замеченных красот, историями о том, что приключалось с родичами, чем удавалось им помочь, а чем не удавалось, говорили о своих ошибках и их цене. Признавали, что на чужом опыте едва ли кто учится. Сравнивали наследственную власть у людей с переходящей у Сил'ан. Государственное право, основанное на законах, и следование заветам предков. Само понятие справедливости у Сил'ан и людей. Почти любой разговор, с чего бы он ни начинался, обычно заканчивался именно на людях. Эта тема была и надоевшей, и любопытной, и неисчерпаемой одновременно.

— Я повторю, что сказал о людской справедливости сам человек, — предложил Юфльхейм. Его роднило с Мэйя Аведа пристрастие к чтению человеческих сочинений. — Справедливо подчиняться справедливости, невозможно не подчиняться силе. Справедливость, не поддержанная силой, немощна…

— Всё так, — согласился Сил'ан из Биё. — История с Сюрфюсом это ясно показала.

— …сила, не поддержанная справедливостью, тиранична, — тут Ю сам прервал свою речь, подмигнув Вальзаару: — Повод задуматься, верно?

— Читай дальше, — распорядился тот.

— Бессильная справедливость неизменно будет встречать сопротивление, потому что дурные люди никогда не переведутся на свете…

На это тотчас вспомнили изречение:

— В политике условились в том, что право без силы есть отрицательная ценность.

— …несправедливая сила всегда будет вызывать возмущение, — Ю усмехнулся. — Да уж, надеюсь. Значит, нужно силу объединить со справедливостью и либо справедливость сделать сильной, либо силу — справедливой.

— Второе, — выбрал Альвеомир.

Юфльхейм согласился:

— Справедливость легко оспорить, сила очевидна и неоспорима. Поэтому справедливость так и не стала сильной — сила не признавала её, утверждая, что справедлива только она, сила, — и тогда люди, увидев, что им не удастся сделать справедливость сильной, порешили считать силу справедливой.

Утро пьянело от весеннего солнца. Сильно пахли цветы, словно после дождя, а небо, посылая ветер шуршать листвой, ласково синело над головами. Оно было таким ярким и чистым, что вместо восторга хотелось грустить. Перед прощанием, глава Хётиё отозвал Вальзаара в сторону и предложил отстать от свиты и вместе прогуляться по дорожкам пробуждающегося сада, пока не сошла роса и не исчезло волшебство.

Саели согласился. Они долго плыли в молчании, слушая тихий шёпот трав, словно всё, о чём стоило говорить, уже было сказано ночью. Но ясно было, что рано или поздно, Юфльхейм заговорит — недаром же просил о прогулке. Хётиё не обманул ожиданий:

— Мэйя Аведа тревожится не напрасно, так я думаю. Я и раньше подозревал, что он не валяет дурака, просто его тревоги не касались моей семьи.

— Теперь ты считаешь иначе?

— А ты — нет? Я-то изменил мнение едва не после первых слов Кэльгёме. Если, согласно приказу, выбрали его… Я начал сомневаться, что гибель птицы в воздухе — случайна. Во всяком случае, если я теперь и требую доказательств, так именно этого. В обратное поверю без них.

— А если людям того и нужно: настроить нас против Даэа?

Ю усмехнулся:

— Мы не угадаем, что нужно людям. Мы много говорим о них, но совсем их не знаем. Поэтому, не удивляйся, если Хётиё всё-таки запоют с голоса Сэф. В способность Мэйя Аведа проникнуть в людские планы я верю больше, чем в свою. А играть нами — мы не должны позволять.

— Хочешь, чтобы они ответили за Кэльгёме? Найти виноватого и вызвать на дуэль?

Юфльхейм невольно рассмеялся:

— Нет. Я ещё не знаю, чего я хочу. Знаю, чего не хочу: чтобы эта первая, робкая попытка сошла им с рук, и вдохновила на ещё большие подвиги. Как думаешь, не в этом ли тебя пытался убедить Мэйя Аведа? (Вальзаар смолчал.) Если так — ему не повезло. Дэсмэр посмеялась: он поспешил как говорить со мной, так и с тобой. Выслушаешь его, если он приедет снова?

— Если с Люуром — ещё как.

Ю вздохнул и огляделся:

— Тогда я попробую тебе сказать. Управление обществом через страх и разделение совершенно лишило человека власти над реальностью. Пока они — часть, не замечающая целое. Вот что может привести к большой беде. Их правители… Мэйя Аведа боится, что они готовы, образно выражаясь, спалить лес со всеми обитателями, чтобы погреться. Или, если хочешь, город — ради вдохновения слагать стихи. Договорённость с ними, равно как и контроль, становятся невозможными. Потому, что контролировать — значит, всё же допустить. Я прошу: не умывай руки.

Вальзаар промолвил неохотно:

— А почему бы, вместо того, чтобы метаться и надеяться их понять, а то и оказаться для них средством в итоге, не пойти другим путём?

— Каким?

— Ты знаешь. Покинуть резиденции, уйти в утробу кёкьё, переждать там их войны, смертоубийства и катастрофы. Что бы они ни делали, внутри кёкьё мы в безопасности. Даже если люди вовсе вымрут, вместо них придут другие существа и населят эти земли. Не всё ли нам равно, с кем вести обмен? Уже следующее поколение родится похожим на новых соседей, а люди обретут бессмертие в наших сказках, подобно тем, кто был до них. Спроси Альвеомира — он много знает преданий.

Юфльхейм погрустнел:

— Это последнее средство. Возможно, не так страшен чёрт, как я его малюю. Да что таить — я хотел бы попытаться сохранить тот мир, к которому привык. Уходить в утробу кёкьё мне ещё рано.

— А меня не увлекают призывы: «Надо что-то делать!» — равнодушно ответил Вальзаар. — Либо вы объясните мне, что именно тут можно сделать, либо… Пока у меня нет ни малейшего желания втравить Биё в это лихо: погоню за собственным хвостом.

Ю заметно огорчился.

— Тоже верно, — пробормотал он. — Я не могу тебе отвечать за Мэйя Аведа. Может, у него и есть план. Я, опять буду честен, не знаю, что делать. Мне кажется, хотя можно отыскать виноватейших виновников, на самом деле грех — на всех весенах вместе.

Вальзаар ошарашено взглянул на собеседника. Ю, однако, стоял на своём и взялся объяснять:

— Многие весены ныне полагают себя началом и причиной всего, что случается с ними и с миром. Представь: вот исчезло высшее начало, будь то Бог или Абсолют, перестало быть основанием жизни, и люди перестали думать о вечности. Время жизни распалось на взаимно исключающие точки — мгновения: здесь и сейчас, там и тогда. Но миг не вместит в себя всю полноту мыслей и чувств человека — только набор сиюминутных потребностей «я», того самого «я», которое отныне почитает себя венцом творения. И что останется, если перестать искать высоких смыслов? Суетная жажда устроить жизнь «здесь» и «сейчас», насытиться ею перед смертью — вот виновник и противник нам и самим людям. В царстве разума ожидает безразличие к необычному, стремление всё уравнять — всё объяснить, более того, уверенность, что всё объяснимо.