— наверное сумею. Там пальцы сильные.
— Это хорошо. Главное, отобрать у Пастора лыжи. лыжами он эффективно отбивается. А после смело бейте с левой — стилем «праздничный тушкан». Да.
— Левой я могу только отбивать и хватать. Ну, и не пущать еще немного, а бить — лучше правой. Стилем «кулак пьяного богомола встречает рассвет разума на краю деревни».
— О! К этому-то всё дело и идёт. К рассвету — вдруг, думаю, упадут на меня первые лучи солнца… И…
Извините, если кого обидел.
17 июня 2006
История про разговоры (СCXLVI)
— Я давно выяснил, что в моих снах ничего странного быть не может. Никогда. Сны нам только кажутся странными. Тут дело вот в чём Судаев отстреливал первые опытные образцы ППС-43 (можно назвать его ППС-42) в мае 1942 года. Причём, как можно догадаться, я знал это задолго до своего сна.
Стен, хоть и был сделан в 1941, под Москву попасть не мог — да ещё в октябре.
Я трактую эти анахронизмы со следующей фрейдовщиной — оба ствола делались буквально «на коленке», чуть ли не напильником вытачивался «Стен» польскими аковцами, а ППС-43 — когда его делали в блокаду (это я по памяти, надо посимотреть источники) имел норматив 6 кг заготовок, 2 человека-часа. То есть, в моём сне это именно символы самодельных автоматов (т. е. пистолетов-пулемётов).
Было бы, конечно, ещё интереснее, если бы мы в ожидании врага делали бы сами себе оружие — но: что видим (во сне) про то пишем, чего не видим, про то не пишем. (с) адмирал Макаров.
— Да, оружие более лаконичного дизайна чем Стен поискать надо…
— Было бы, конечно, ещё интереснее, если бы мы в ожидании врага делали бы сами себе оружие
— Развивая мысль о танкистах, наваривали бы 5-мм стальные листы на СТЗ-5 с самодельной пулеметной башенкой.
— Вообще, интересные вещи говоришь. Если все-таки попытаться совместить обе даты (война, Подмосковье, вроде бы 1941 г.) и ППС (1943), то получится, что во сне ты видел сюжет очередной альтернативы Великой Отечественной. Только не «ускоренной» (как у Анисимова), а «замедленной» — при которой немцы в 1943 году почему-то снова стоят под Москвой. Брррр…
Извините, если кого обидел.
18 июня 2006
История про разговоры (СCXLVIII)
— Для этой стороны характерны незаурядные унижения.
— Заметьте, я не придираюсь к словам «эта страна» — потому что считаю, что это искусственно придуманный маркер. Можно любить свою страну и употреблять это местоимение, а можно пиздить бюджетные деньги и говорить обо всём горделиво. Только вот что такое незаурядные и заурядные унижения?
— Незаурядные — это незаурядные.
— Незаурядные унижения — это китайские пытки? Причём необязательно пытки — вот в Китае казни до сих пор публичны. У арабов тоже несладко. В Южной Америке тоже очень интересно люди живут — я видел. А вот когда в Индии в пятидесятых, как мне рассказывали, хотели насильственно отменить касты (то есть гонять тех, кто будет следовать кастовым правилам) — больше всех возмутились всякие парии, а не высшие касты. Париям нужны была жёсткая структура мира — и не мне их презирать…
— Все, что я знаю об этом режиме убеждает меня в его исключительности. Это не вопрос веры и личных ощущений. Юные толкиенисты, которые пытались вчера стать героями дня, тоже говорят: отправьте нас в советскую страну, мы там будем внутренне свободными, этому нас научила европейская философия. Более корректной ссылкой по теме мне представляется книжка Дубина и Гудкова "Простой советский человек". Про антропологию простого советского человека.
— Мне кажется, что никакой исключительности нет ни в каком режиме. Ну, есть какие-то специфические черты — то есть в СССР вегетарианского периода было "просвещённое рабство" — сравнительно высокий уровень грамотности и азиатская система отношений (то, что по ошибке называют коррупцией). Про простого советского человека ленивый только не писал (а книжка Дубина хорошая, да). Но мы понимаем, что "простой советский человек" в Москве — это одно, в Баку — другое, а на хлопковых плантациях Рашидова — третье.
Да и толкиенисты, которых вы наблюдали, вовсе не юные. Это всё гораздо более интересно, чем кажется — я имею в виду антибуржуазность толкиенистов — то есть, желание нового Средневековья (Я уверен, что они не читали Хейзингу, но тем более интересно это интуитивное желание). Мистический мир тёмных веков vs буржуазный мир Нового времени. Тут очень интересно, что это оппозиция не рядом стоящих эпох.
— Кстати действительно — толкиенисты-то не такие уж юные. Хм…
— Кстати, я тоже отчасти тоже толкиенист. Но я, вернее, прототолкиенист. Я в леса ходил с КСПшниками, и в момент своего чтения Толкиена году в 1980-м, наблюдал в лесах проторолевые игры. Это всё, правда, имеет отношение к современным толкиенистам примерно такое же, как эогиппус к нышнешнему ахалтекинцу.
— О, я думала это все гораздо позже началось. Расскажите как-нибудь при случае.
— А я с этими разговорами могу только сопоставить встречу с Грузбергом (наяву, без снов) после Интерпресскона… Это первый переводчик Толкина на русский язык (правда, его перевод был опубликован лишь в 2002 году, хотя сделан был в середине восьмидесятых, и я лично познакомился с «Властелином колец» по рукописи — именно по рукописи, даже не машинописи — можете представить, каково это было, читать тысячу страниц рукописного текста, но я совершил-таки такой подвиг, хотя скорее подвигом следует считать именно написание всего этого текста руками). Кроме того, это переводчик огромного количества всяких разных англоязычных текстов, обычно выходящих под псевдонимом Д. Арсеньев (коей можно этимологизировать как «Дед Арсения»). Он живёт в Перми. На самом деле все его переводы — как бы хобби. Это филолог, знаток английского и русского языков, интереснейший собеседник и человек, преподаватель в Пермском университете…
— Велик мир! А я Толкиена читал по затрёпанным томикам в Библиотеке иностранной литературы — их при каких-то загадочных условиях можно было брать домой (потом, кажется, их спиздили).
У меня тогда был чудесный читательский билет — синяя книжечка с несколькими страницами внутри. На одной из них была специальная графа: «Фамилия лица, выдавшего билет». Так вот, там значилось просто — «Родина».
— Родина — в качестве «лица», такое не придумать! А я познакомился с Толкиным в оригинале уже после того, как прочёл перевод Грузберга. Мы заказывали во ВГБИЛ микрокопии книжек, а потом печатали с них фотокопии. У меня до сих пор сохранилось несколько сот микроплёнок, а также несколько десятков фотокопий книжек. Ах, какие были времена! Никаких тебе амазонов…
