— Затем, что, зная своих предков, особенно маменьку, я боюсь опротестования моего решения. А так я заставлю и их расписаться в качестве свидетелей.
Анна с профессором переглянулись. Учитывая, что родные Дормич особо и не беспокоились по поводу её здоровья и не стремились её увидеть, Альбину можно было понять.
— Так когда вечером увидимся?
— Приходи часов в девять, я буду тебя ждать. Анна мне поможет. Незачем дополнительных людей вовлекать.
Булевский проводил свою пациентку, думая о том, что судьба все-таки благосклонна в Альбине. Да и к нему самому тоже. Сколько он переживал из-за того, что не смог опубликовать случай с Дормич. И вот ведь совсем скоро он уже смог совершить вторую пересадку. Пожалуй, еще более важную для него лично, чем в первый раз.
Вторая попытка пересадить лицо. Да, он сделал это. Но что это была за пересадка! Никто не знал истинной подоплеки проделанной операции. Никто, кроме двух человек.
Это случилось через два года после того, как они виделись с Сабиной в последний раз. Виделись мельком, на семинаре молодых ученых, где Булевский представлял обзор последних достижений. Сабина подошла поздороваться, переваливаясь, как гусыня, маленькая, аккуратная очаровательная беременная женщина, чуть располневшая, но ничуть не подурневшая. Булевский лишь сухо кивнул и отвернулся к другой собеседнице. Сабина грустно улыбнулась и отступила, продолжая заворожено внимать каждому его слову. После этого она исчезла, а он и не интересовался ее судьбой. Слишком много интересных дел было в жизни помимо красивых женщин с их причудливым мышлением.
Пациент Алик Ламиев попал к ним ранним утром с ожогами семидесяти процентов поверхности тела. В тот день к ним привезли еще несколько пациентов — жертв пожара в жилом доме. Пожарные приехали довольно быстро и пламя не распространилось на все здание, поэтому пострадали только те жильцы, которые жили в радиусе квартиры заснувшего алкаша — погибшего виновника пожара. И если остальные пострадавшие отделались довольно легко, то Алик, живший как раз через стенку от погибшего, пострадал больше всех. Сказали, что его семье повезло — жена и ребенок в тот день уехали к бабушке и избежали пожара. Алик находился в тяжелом состоянии и спасти его можно было только в случае быстрой и объемной пересадки кожи. Пересадку такого количества кожи невозможно было осуществить в один прием, требовались многие этапы, шаг за шагом, в надежде на выживаемость организма пациента. Собрав все анализы, Булевский созвал консилиум, где подробно рассказывал, какие мучительные этапы предстоят впереди, как нелегко придется пациенту Ламиеву, и насколько ничтожны шансы на его полное выздоровление, особенно учитывая повреждения его лица.
— Но ведь он будет жить?
Голос раздался где-то позади всей группы врачей, тихий, глубокий, с такими знакомыми бархатными интонациями. Булевский медленно повернулся в сторону голоса, зная наперед, кого он увидит. Сабина. Похудевшая, с темными кругами под глазами, обострившимися чертами лица, твердой надеждой во взгляде. Глаза сухие, блестят нездоровым блеском, словно под действием наркотиков.
— Это — жена пациента. — Поспешила с объяснениями молоденькая медсестра реанимации, испугавшись, что ее поругают за то, что пропустила постороннюю в палату.
Булевский задержал дыхание, борясь с эмоциями. Причудливость хитросплетений судьбы не переставала удивлять его.
— Да, жить он будет. Качество его жизни я, однако, гарантировать не могу. Слишком большие повреждения, слишком тяжело восстановить все это.
— Главное, чтобы он выжил… — тихо произнесла Сабина. Почему-то профессор поймал себя на мысли, что в ее голосе послышались нотки угрозы. Она что, с ума сошла? Думает, что он навредит своему пациенту только из-за того, что бедняга оказался ее мужем? Булевский продолжил свои рассуждения, как ни в чем не бывало. Дежурный врач записывал его инструкции. Когда они закончили, Булевский удалился в свой кабинет, где уселся в свое глубокое кожаное кресло и скрестил руки у груди, впав в глубокую задумчивость. В пределах их клиники они могли сделать очень многое. Могли пойти традиционным путем, как это делалось в большинстве случаев, но тогда на теле пациента оставались уродливые рубцы, заживление не всегда шло идеально, а иногда, при таких обширных ожогах, как у Ламиева, даже приходилось удалять части тела. Другим вариантом было взять пациента в экспериментальную группу Булевского, где они практиковали пересадку кожи и органов от доноров. В этом случае могло получиться по всякому — либо хорошее приживление, как было у Дормич, либо отторжение.
— Можно войти?
Мысли профессора прервал тихий голос, обладательница которого нерешительно стояла на пороге его кабинета.
— Чем могу быть полезен? — сухо произнес Булевский, кивком приглашая посетительницу.
— Спасите его.
Сабина присела на краешек дивана, сложив руки на коленях.
— Спасите его, Всеволод Наумович. Я знаю, вы можете. Это в ваших силах.
— Мы сделаем все возможное. Разве ты в этом сомневаешься?
— Нет, — она опустила голову, расправив полы белого халата на коленях. — Но я прошу вас спасти его в полном смысле этого слова. Восстановите его. У него растет маленький ребенок, которому нужен отец. Сильный, здоровый отец. Алик слишком молод, чтобы становиться инвалидом. Я знаю, вы сможете восстановить его.
— Наши хирурги сделают все, что в их силах. Но о восстановлении я не могу говорить. Ты же сама специалист, знаешь, что при таком ожоге это маловероятно.
— Знаю. Но так же знаю ваши способности, профессор. — Сабина подняла на него свои магические глаза. — Возьмите его в свою экспериментальную группу. Делайте все, что сочтете нужным. Я подпишу все документы на эксперименты. Только верните его к нормальной жизни.
— А почему ты думаешь, что я смогу? — усмехнулся Булевский одними губами.
— Я верю вам. Я знаю, что вы — гений. Мне ли не знать…
Тут Булевский не выдержал. Вскочил с кресла и принялся лихорадочно ходить по кабинету. Это было слишком. Напоминать ему о прошлом! Пытаться манипулировать им после того, как она отвергла его! Он остановился перед ней, нагнулся, поравнявшись глазами с уровнем ее глаз.
— А почему ты говоришь — ради ребенка? Почему не ради тебя самой? Разве ты не любишь его? Разве тебе самой не нужен здоровый мужик? Признайся, что не хочешь проводить всю оставшуюся жизнь с инвалидом, ну, признайся!
Сабина сверкнула глазами, потом переборола гнев и вновь уткнулась взглядом в свои напряженно сжатые колени.
— Потому что ребенок и Алик для меня важнее меня самой. Я прошу ради них. Не ради себя.
