Временами Элизабет прекращала работу и, стоя с лопатой в руке, смотрела вниз в лежащую там долину, где сквозь деревья вилась тонкая ленточка ручья, сверкая голубизной. Иногда она видела быстрое движение руки Яна, когда тот забрасывал удочку. Иногда он просто стоял там, слегка расставив ноги, смотря на скалы на севере.
День уже кончался, и она, не вставая с колен, выпрямилась и смотрела, как выглядят колокольчики, пересаженные ею. Рядом с ней возвышалась маленькая кучка компоста, который Элизабет сделала, смешав сгнившие листья и кофейную гущу, оставшуюся от завтрака.
– Ну, вот, – сказала она цветам одобряющим тоном, – у вас есть пища и воздух. Скоро вы будете очень счастливы и красивы.
– Вы разговариваете с цветами? – спросил Ян за ее спиной.
Элизабет вздрогнула и обернулась, смущенно засмеявшись.
– Они любят, когда я с ними разговариваю. – Понимая, как странно это звучит, продолжила, объясняя: – Наш садовник говорил, что все живое нуждается в любви, и цветы тоже.
Повернувшись снова к цветам, она насыпала остатки компоста вокруг них, затем встала и отряхнула руки. Утренние размышления о нем настолько приглушили ее неприязнь, что сейчас, глядя на него, она смогла оставаться совершенно спокойной и хладнокровной. Элизабет подумала, однако, что ему, должно быть, кажется странным, что гостья копается в его саду, как служанка.
– Надеюсь, вы не против, – сказала она, кивая в сторону сада, – но цветы не могли дышать, когда столько сорняков душили их. Они просили немножко места и пищи.
Непонятное выражение мелькнуло у него на лице.
– Вы слышали их?
– Конечно, нет, – усмехнувшись, сказала Элизабет. – Но я взяла на себя смелость и сделала специальную еду… ну, компост, практически… для них. В этом году это им мало поможет, но, я думаю, на следующий год они будут намного счастливее.
Элизабет умолкла, только теперь заметив, каким тревожным взглядом он посмотрел на цветы, когда она упомянула приготовление для них «еды».
– Не надо смотреть на них, как будто вы ждете, что они погибнут тут у моих ног, – упрекнула Элизабет со смехом. – Они намного лучше справятся со своей пищей, чем мы со своей. Я – хороший садовник, намного лучше, чем повар. – Ян отвел глаза от цветов, затем со странным задумчивым выражением посмотрел на нее. – Я пойду в дом и уберу там.
Она пошла, не оглядываясь, и поэтому не видела, как Ян Торнтон, полуобернувшись, смотрел на нее.
Задержавшись, чтобы наполнить кувшин горячей водой, которую нагрела на плите, Элизабет отнесла его наверх, затем сходила еще четыре раза, пока не набралось достаточно воды, чтобы вымыться самой и вымыть голову. После вчерашнего путешествия и сегодняшней работы в саду она чувствовала себя очень грязной.
Через час, с еще влажными волосами, Элизабет надела простое платье персикового цвета с короткими пышными рукавами и узкой лентой того же цвета на высокой талии. Сидя на кровати, она медленно расчесывала волосы, давая им высохнуть, одновременно думая о том, как до смешного не подходит ее одежда для этого дома в Шотландии. Когда волосы высохли, подошла к зеркалу, собрала всю массу волос на затылке, затем высоко подняла их, скрутив в импровизированный шиньон, который, она знала, распустится от малейшего ветерка. Слегка пожав плечами, Элизабет отпустила волосы, и они упали, закрыв ей плечи; она решила так их и оставить. Настроение у нее все еще было бодрым и радостным, и в глубине души она была уверена, что оно и дальше останется таким же.
Когда Элизабет сошла вниз, Ян направлялся к двери во двор с одеялом в руках.
– Поскольку они еще не вернулись, – сказал он, – я думаю, нам не мешало бы что-нибудь поесть. Мы поедим хлеб с сыром во дворе.
Ян переоделся в чистую белую рубашку и светло-коричневые бриджи, и когда она выходила следом за ним из дома, то увидела, что волосы у него на затылке еще были влажными.
Выйдя из дома, он расстелил одеяло на траве, и она села на него сбоку, смотря вдаль на холмы.
– Как вы думаете, который сейчас час? – спросила Элизабет через некоторое время, когда Ян опустился рядом с ней.
– Около четырех, полагаю.
– Не пора бы им вернуться?
– Им, вероятно, было трудно найти женщин, которые бы согласились бросить собственный дом и подняться сюда на работу.
Элизабет кивнула и забылась, поглощенная великолепием раскинувшегося перед ними вида. Дом стоял на краю плато, и там, где кончался двор, плато резко спускалось в долину, по которой, извиваясь между деревьями, протекал ручей. Вдалеке долину с трех сторон окружали холмы, громоздящиеся друг на друга, покрытые ковром полевых цветов. Этот вид был так прекрасен, так дик и зелен, что долгое время Элизабет сидела очарованная и странно умиротворенная. Наконец, промелькнула мысль, заставившая ее с беспокойством посмотреть на него.
– А рыбу вы поймали?
– Несколько. Я их уже почистил.
– Да, но вы можете их приготовить? – спросила с улыбкой Элизабет.
Он чуть не улыбнулся.
– Да.
– Это радует, должна признаться.
Подтянув ногу, Ян оперся рукой о колено и повернулся, разглядывая ее с откровенным любопытством.
– С каких это пор дебютантки включают копание в грязи в свои излюбленные развлечения?
– Я больше не дебютантка, – ответила Элизабет. Когда она поняла, что он намерен ждать какого-нибудь объяснения, то тихо сказала: – Мне говорили, что мой дедушка с материнской стороны был садоводом-любителем, и, вероятно, от него я унаследовала любовь к растениям и цветам. Сады в Хейвенхерсте – дело его рук. С тех пор я расширила их и посадила новые сорта.
Ее лицо смягчилось, а великолепные глаза засияли, как яркие зеленые драгоценные камни, при упоминании о Хейвенхерсте. Вопреки здравому смыслу, Ян поощрял разговор о предмете, который явно имел для нее особое значение.
– Что такое Хейвенхерст?
– Мой дом, – сказала она с нежной улыбкой. – Он принадлежит моей семье уже семь столетий. Первый граф построил там замок, который был так прекрасен, что четырнадцать разных завоевателей, желая его получить, осаждали его, но ни один не смог взять. Через несколько столетий замок был снесен другим предком, желавшим построить дворец в классическом греческом стиле. Затем следующие шесть графов расширяли, увеличивали и модернизировали его, пока он не стал тем, что есть сейчас. Иногда, – призналась Элизабет, – сознание, что от меня зависит, сохранится замок или погибнет, немного угнетает.
– Я бы предположил, что ответственность падает на вашего дядю или брата, но не на вас.
– Нет, на меня.
– Как это может быть? – спросил он, заинтересованный тем, что она говорит об этом месте так, как будто это единственное на свете, что имеет для нее значение.
