— Хорошо, можно вернуться назад и снова рубить головы друг другу, или убивать электрическим током, или еще как — нибудь, если только такое решение будет принято. Но факт остается фактом: ни одно человеческое существо не подвергалось законной смертной казни так долго, что никто не может вспомнить, когда это было в последний раз, и я не слышал, чтобы хоть кто-нибудь требовал возвращения к экзекуциям. И в то же время даже сейчас, прямо здесь со мной можно покончить одним словом человека, облеченного властью. Ни суда. Ни следствия. Ни апелляций. Вот вы можете нажать на кнопку звонка, вызвать охранника и сказать: «Этот робот вызвал мое неудовольствие. Выведите его вон и демонтируйте». И меня выведут вон и демонтируют — вот и все.
— Это невозможно!
— Уверяю вас, это вполне в рамках закона.
— Но вы — глава большого предприятия… важное лицо… богаты, у вас хорошая репутация…
— Вполне вероятно, что, после того как это будет сделано, моя компания подаст иск в Законодательное собрание в связи с ущербом, понесенным в результате утраты моих услуг. Но меня-то уже не будет, верно? Только законы о частной собственности защищают роботов. Если вы незаконно уничтожите чьего-то робота, его хозяин может потребовать возмещения убытков, взыскать с вас его стоимость, и, может быть, в наказание вы будете оштрафованы. Прекрасно. Просто прекрасно, если вы тот человек, которому возместили все его убытки. Но если вы тот самый робот, которого уничтожили, судебный иск не вернет вам ваше существование? Не так ли, мадам председатель?
— Это просто reductio ad absurdum[2]. Никому и не снится демонтировать вас… Уничтожить вас.
— По-видимому, да, не снится. Но где закон, обеспечивающий мне заступничество против подобного акта?
— Повторяю: reductio ad absurdum. Вы прожили около двухсот лет, насколько мне известно. Скажите, сколько раз за этот длительный период времени вам угрожало… уничтожение?
— Фактически один раз меня спасли. Но приказ о демонтаже был уже отдан.
— Мне трудно в это поверить, — сказала Чи Ли Синг.
— Это случилось много лет назад. Я тогда был еще в металлическом корпусе и только что обрел свободу.
— Что и доказывает мою правоту. Теперь-то никто не посмел бы тронуть вас!
— Но я так же не защищен законом сейчас, как и тогда. По закону я, как и прежде, робот. И если кому-то захочется демонтировать меня, мне некуда обратиться… — Эндрю замолчал, не закончив фразу. Если он будет приводить все те же доводы, это ничего ему не даст. Слишком они гипотетические. — Хорошо, предположим, никто не причинит мне вреда. Но даже тогда… даже тогда… — Эндрю отчаянно старался скрыть просительные нотки, но та выразительность лица и голоса, над которыми он так долго бился, теперь его подвели. И в конце концов ему пришлось сдаться: — В действительности дело вот в чем: я очень хочу быть человеком. Я хотел этого все больше и больше на протяжении жизни многих поколений людей, по мере того как я все больше понимал, насколько велики мои способности, насколько широк диапазон возможностей моего мозга… И теперь настоятельная потребность быть человеком захлестывает меня. Я уже не могу воспринимать себя как робота и не хочу, чтобы другие так думали обо мне.
Чи Ли Синг с сочувствием посмотрела на него своими темными глазами.
— Так вот оно что, — сказала она. — И все так просто.
— Просто?
— Стремление принадлежать к человеческому роду. Страстное желание, независимо от иррациональности. Очень по-человечески испытывать такие чувства, Эндрю.
— Благодарю вас.
Уж не относится ли она к нему покровительственно, засомневался он. Он надеялся, что это не так.
Ли Синг сказала:
— Да, я могу представлять ваше дело Законодательному собранию. И полагаю, Законодательное собрание могло бы принять закон, провозглашающий вас человеком. У Законодательного собрания достаточно полномочий, чтобы и каменную статую объявить человеком, стоит ему этого захотеть. Но статуя от этого не перестанет быть статуей. А вы…
— Нет же, это разные вещи. Статуя — неодушевленный кусок камня, а я… я…
— Да, конечно. Это другое дело. Я это понимаю. Но члены Законодательного собрания могут посмотреть на это совсем другими глазами. Они не станут принимать закон, который превратил бы статую в живое существо, но у меня большие сомнения и в том, что они примут закон, делающий робота человеком, как бы красноречиво я ни отстаивала ваши интересы в Законодательном собрании. Законодатели — те же люди, что и все население планеты, и едва ли нужно напоминать вам, что подозрительность и предубеждение против роботов до известных пределов продолжают существовать и в наши дни.
— И даже сейчас существуют?
— Даже сейчас. Так что Законодательное собрание не захочет действовать так, как вам хотелось бы. Мы все охотно признаем, что вы достойны звания человека, что вы заслужили его многократно, но мы побоимся политических последствий создания такого нежелательного прецедента.
— Нежелательный? — воскликнул Эндрю, не сумев скрыть нотки раздражения в своем голосе. — Почему же он нежелательный — ведь я так много сделал для человечества?
— Согласна. Но вы — робот. Я прямо-таки слышу их возгласы: «Только дайте одному роботу статус человека, и они все ринутся с такими же требованиями, и что тогда будет с…»
— Нет, — сказал Эндрю. — Это не так. За много лет до вашего рождения я отправился в суд и добивался провозглашения меня свободным роботом, и какой же крик подняли вокруг этого! Мы сумели выиграть сражение. Но до сих пор я единственный свободный робот во всем мире. Ни один другой робот не потребовал свободы для себя, хотя одному из них, мне, она досталась. И никогда не потребуют. Я уникален, мадам председатель. Я один такой из всех существующих ныне роботов, и поверьте, другого такого уже не появится. Если вы мне не верите, спросите у руководства «Ю. С. Роботс энд Мекэникл Мен», и там скажут, что от никогда не допустят производства роботов с таким интеллектом и трудным характером, таких забияк, каким оказался я.
— «Никогда» — понятие растяжимое, Эндрю. Или вам будет приятнее, если я стану называть вас «мистер Мартин»? Я так и буду вас называть, если хотите. И я с удовольствием поддержу вас в вашем стремлении быть человеком. Но вот увидите: большинство членов Законодательного собрания воспрепятствуют созданию столь пугающего прецедента, даже в том случае, если вы представите им железные гарантии своей уникальности и того, что и прецедентом-то это не станет. Мистер Мартин, я вам сочувствую от всей души, но реальной надежды обещать вам не могу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
