Конгрессмен Ли Синг сильно постарела с тех пор, как Эндрю впервые встретил ее. Она больше не носила кокетливое одеяние из сверкающего прозрачного пластика. Теперь на ней было скромное, прямого покроя платье. В ее когда-то блестящих черных волосах появилась седина, и прическа стала гораздо короче.
А Эндрю, естественно, ничуть не изменился. Ни морщинки не было у него на лице; его мягкие, прекрасные волосы оставались каштановыми. И насколько возможно, он был верен в пределах разумного тому свободному стилю, который преобладал еще в те времена, когда он сто лет тому назад, первый раз, примерил на себя одежду.
Кончался очередной год. Пронзительные холодные ветры продували каньоны древних кварталов Нью-Йорка, и мягкие хлопья снега порхали в воздухе над гигантской блестящей башней, в которой размещалось Законодательное собрание. Сезон словесных баталий в Собрании закончился.
Но для Эндрю борьба никогда не кончалась. Споры все шли и шли. Разгневанные, сбитые с толку законодатели пытались всесторонне рассмотреть проблему, а избиратели, неспособные подвести философскую базу под свои позиции, оказались во власти эмоций — изначального страха, сомнений и глубоко укоренившихся предубеждений…
Конгрессмен Ли Синг забрала свой проект закона, внесла в него поправки с учетом замечаний упрямой оппозиции, но она еще не внесла его на повторное рассмотрение Законодательного собрания.
— Как вы считаете, — спросил Эндрю, — на следующей сессии вы предложите свой проект?
— А как бы вы хотели?
— Вы знаете, чего я хочу.
Ли Синг устало кивнула в ответ:
— Я говорила вам как-то, Эндрю, что ваше дело — это фактически не мое дело и что я могу бросить его, если оно будет грозить моей карьере. И представьте себе, оно грозит моей карьере, а я до сих пор не оставила вас.
— И вы по-прежнему считаете мое дело не своим делом?
— Нет, оно стало моим. Я уже не сомневаюсь, что вы, Эндрю, человек, возможно, созданный вашими же руками, но все равно человек. И мне понятно, что отказать в статусе человека хотя бы кому-то одному значило бы возродить вероятность отказа в статусе человека великому множеству людей, как это часто бывало в нашем отвратительном прошлом. Мы не имеем права допустить повторения этого. Но при всем том… при этом…
Она запнулась на минутку.
— Продолжайте, — попросил Эндрю. — Тут вы дошли до точки и собираетесь известить меня о том, что, несмотря на все это, вы вынуждены покинуть меня — я угадал, Чи?
— Этого я не говорила. Но следует быть реалистами. Думаю, мы зашли так далеко, как только могли.
— Так что вы не будете выносить на обсуждение переработанный закон.
— Этого я не говорила тоже. После каникул я намерена предпринять новую атаку. Но, говоря по правде, Эндрю, нам не победить. Давайте посчитаем. — Она нажала на кнопку, зажегся экран на стене ее кабинета. — На диаграмме в левом углу, зеленый сектор, показано число тех членов Собрания, которые насмерть стоят против любых послаблений в определении статуса человека. Их примерно сорок процентов: упрямцы, всегда противостоящие тому, что исходит от вас. Красный сектор — ваши сторонники. Двадцать восемь процентов. Остальные еще не решили, за кого они.
— Они обозначены двумя разными цветами. Почему?
— Желтые — это те, кто не уверен, но склоняется больше в вашу пользу. У этой прослойки двенадцать с половиной процентов. А синие — не решившиеся, но скорее против вас. Их девятнадцать с половиной процентов.
— Понятно.
— Так что, чтобы получить большинство, нам надо удержать всех до единого нерешительных из желтого сектора и завоевать более половины тех, кто еще колеблется, но в настоящее время намерен голосовать против вас. Ну и, конечно, плюс двадцать восемь процентов твердо поддерживающих вас. И все — таки, даже если мы сумеем уговорить хотя бы некоторое количество ваших закоренелых противников, боюсь, нам и тогда не хватит голосов, Эндрю.
— Тогда зачем вносить на обсуждение ваш проект закона?
— Я чувствую себя в долгу перед вами. Как видите, из этого ничего не получится, и, боюсь, это будет моя последняя попытка. Не из-за того, что я как бы собираюсь выйти из игры, отнюдь, просто я долго не продержусь на своем посту. То, что я для вас делала, станет петлей на моей шее во время следующих выборов, и, по всей видимости, я потерплю поражение на них. Я не сомневаюсь в этом. Я потеряю свое место.
— Я знаю, — сказал Эндрю, — и это очень расстраивает меня. Из-за вас, не из-за себя. Вы об этом давно догадывались, не правда ли, Чи? И все-таки оставались со мной. Почему? Вы же с самого начала предупредили меня, что бросите мое дело, как только почувствуете угрозу своей карьере. Почему вы не сделали этого?
— Я передумала. Так получается, Эндрю, что предательство ваших интересов — гораздо более высокая цена, чем та, которую я готова заплатить за победу на выборах на следующий срок. В конце-то концов, я просидела в Законодательном собрании ни много ни мало — больше четверти века. Полагаю, этого с меня хватит.
— Но если вы могли передумать, почему другие не передумают?
— Нам удалось перетянуть на свою сторону всех, на кого действуют доводы разума, остальных — большинство, к сожалению, — с места не сдвинешь. Тут дело в глубоко укоренившейся эмоциональной неприязни.
— У них самих или у тех людей, которые голосовали за них?
— И у тех, и у других. Даже более или менее разумные члены Собрания то и дело заявляют, что так хотят их избиратели. Но кажется мне, большинство из них сами ненавидят все связанное так или иначе с роботехникой.
— Но разве эмоции — достаточное основание для законодательных решений?
— О, Эндрю!..
— Да, ужасно наивные вещи я говорю.
— «Наивные» — не то слово. Но вы же понимаете, что они никогда не признаются, что руководствовались своими чувствами при голосовании. Они непременно постараются мотивировать свое решение какими-нибудь разумными доводами — к примеру, экономическими соображениями, либо приведут аналогии из истории Древнего Рима, либо аргументируют его постулатами древней религии, — все что угодно, только не правда. Ну, и что из этого? Важно, как они проголосуют, а не почему проголосуют так, а не иначе.
— Значит, все упирается в структуру мозга, верно?
— Да, в этом проблема.
Эндрю осторожно сказал:
— Не понимаю, почему их так сильно занимает именно это. Ведь главное не в том, из чего сделан мозг, а в том, как он работает. Мыслительные способности, быстрота реакции, сообразительность, способность обобщать жизненный опыт. Почему все рассматривается на уровне противопоставления «органические клетки — позитроны»? Разве нельзя все это перевести к функциональным критериям?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
