Как гром гремит команда, Равняйсь!.. налево или направо! Теперь пускай ударит канонада, А там посмотрим, кто кого!
Орудие уже перетащили. Ствол его глядел в звездное небо, будто целился прямо в подбрюшье Большой Медведицы. Ворота порохового погреба были распахнуты, Тернан, Страх Божий и братья-скандинавы катали бочки с порохом, остальные подносили ядра. Шейла стояла на страже у жилого каземата, Тегг возился рядом с пушкой.
— Плывут?
— Сейчас будут здесь, Сэмсон.
Бомбардир, потирая раненую ногу, озабоченно нахмурился.
— Надеюсь, ван дер Вейт не позабыл, кто мне нужен. Стюрмер, Брюн и этот мордастый, с рыжей бородой… как его?., ван Дайк! Клянусь преисподней, эти трое стрелять умеют! Когда вернемся на «Ворон», я бы их взял с собой.
— Вряд ли они согласятся, — сказал Серов.
— Это еще почему?
— Голландцы предпочитают торговать, а не грабить. Такая уж у них ментальность… то есть, я хочу сказать, образ мыслей.
Тегг скривился и фыркнул:
— Образ мыслей, ха! У одних в кармане фартинг, у других сундук с дукатами, а мысли у всех одинаковы: свое бы не упустить, да и чужое не проворонить! Ты-то сам соображаешь, капитан… — Он метнул взгляд на Шейлу. — Хороша девчонка, ничего не скажешь, а будь она бесприданницей, ты бы бился за нее? Или сбагрил Пилу?
— Любовь не зарится на злато, — молвил Серов. — Мне все равно, богатая она или нищая.
— Ну, если не врешь, то ты в Вест-Индии один такой выродок, — заметил Тегг и, подумав, добавил: — Может быть, и в Старом Свете тоже.
Серов хотел было возразить, но в этот момент раскрылись ворота, рявкнул, подгоняя голландцев, Уот Стур, и в форт вступило подкрепление.
Глава 17
МСЬЕ ДЕ КЮССИ, ГУБЕРНАТОР
В ту ночь, пока Серов дремал вполглаза среди своих людей, между бочек пороха и пушечных лафетов, привиделся ему сон. Снилось, будто он вовсе не Серов Андрей Юрьевич и не маркиз Серра, а какой-то другой бедолага, унесенный вихрем времени, — может быть, программист Понедельник или библиотекарь Елисеев. Будто сидит он на обочине дороги в неведомой стране, таращится на дома и людей, а дома те и люди совсем непривычны: где башня каменная торчит, где хижина из веток, и жители щеголяют в хитонах, в рыцарских доспехах, в платьях с кринолинами, а то и почти голышом. И говор их непонятен, как язык индейцев майя, — то зачирикают, словно китайцы, то, на кавказский манер, взревут гортанно, то завопят пронзительно и тонко, как сотня индийских певиц. Какие люди, чей тут город, что за время — Бог их знает! Понятно лишь, что не двадцатый век, — машин и мобильников не видно и банок с пивом тоже.
Серова — или того, кем он был в странном своем сновидении — терзали тоска и чувство потери. Где он очутился, в какой стране, в какой эпохе? И кто он такой? Возможно, он стал одновременно всеми, кто затерялся в прошедших веках, и видит сразу множество картин — то, что явилось им после перемещения? Возможно, времена, в которые они попали, вдруг перекрылись, смешались, словно стекляшки в калейдоскопе, объединив каким-то загадочным образом сознания Серова, Фрика, Ковальской, Понедельника и всех остальных? Возможно, то была подсказка, знак, что Мироздание поколебалось и в нем вот-вот откроется дорога, путь назад, домой, в привычную и родную реальность?
Но хотел ли он в нее вернуться?
Бесспорно, да — если говорить о людях, сгинувших в безднах времен. О всех, кроме Андрея Серова. С ним, с Серовым, ясности не было — то ли он слишком прижился в новой для себя эпохе, то ли не желал оставить начатых тут дел, то ли боялся что-то потерять — что-то такое, чего не нашлось в прежнем его бытии.
С этой мыслью он проснулся.
Его голова лежала на коленях девушки, лучи утреннего солнца согревали лицо, и под еще сомкнутыми веками таяли призрачные страны и эпохи. Когда они совсем исчезли, Серов вдохнул соленый ветер с моря, раскрыл глаза и огляделся. В тесном дворике спали вповалку голландцы и корсары, укрытые тенями, что пролегли от стен, а меж зубцов парапета синела спокойная морская гладь и голубели небеса. Он посмотрел на массивные темные туши орудий, на лодки, скользившие к берегу, на замершие в бухте корабли, на город и зеленые холмы Тортуги. Все правильно, все верно, подумалось ему; он там, где должен быть. Вот его люди, вот его женщина, а в гавани — его корабль, который предстоит отвоевать. Расстаться с этим невозможно, особенно с женщиной и кораблем. В тот день, в тот самый первый день, когда его швырнули в море, он поклялся, что завладеет «Вороном», и он исполнит клятву. Исполнит, но не во имя мести, а ради любви и справедливости.
Он улыбнулся Шейле.
— Ты беспокойно спал, — сказала девушка. — Что-то мучает тебя, Эндрю?
— Мучает? Нет. — Серов легко поднялся на ноги. — Пожалуй, я даже счастлив, дорогая. Я забываю то, что должно быть забыто, а новое, что найдено здесь, приносит мне все больше радости. Место, правда, неподходящее… Но ничего! Скоро, совсем уже скоро, мы покинем этот край и поплывем на родину.
— В Старый Свет? В твою Нормандию или дальше, в Московию? — Шейла вздохнула. — Что ожидает нас, Эндрю?
— Не знаю, милая, не знаю, но там наша родина и судьба. Там реки прозрачней, леса зеленее, и снег… снег такой белый… Тебе понравится. — Расправив плечи, Серов ударил лезвием кинжала о пушечный ствол, и гулкий звук потревоженной бронзы поплыл над двором. — Вставайте, парни, заря уже полощется! Берите оружие! Нас ждут великие дела!
— Хрр… И наши песо, — добавил Хрипатый Боб, поднявшись из-за бочек с порохом.
* * *
В искусстве верховой езды Серов не слишком преуспел, что являлось несомненным упущением. Все знатные люди в эту эпоху, от Индии и Китая до Калифорнии и Перу, отлично ездили верхом — большей частью на жеребцах и кобылах, а также на верблюдах и слонах. Что до последних транспортных средств, то их, конечно, в Нормандии не было, но разве мог отец-маркиз не обучить потомка — пусть незаконного! — езде на благородных скакунах? Это совершенно исключалось, и потому Серов терпел неудобства такого способа передвижения — жесткое и неудобное седло, коротковатые стремена и упрямство мула.
В цирковом училище вольтижировку не преподавали за неимением лошадей. Позже, уже странствуя с родителями по Европам, он немного образовался — ибо какой же циркач не знает, как подойти к коню! Однако бабушка Катя, славная наездница, могла бы дать Серову сто очков вперед, не говоря уж о его нормандских предках. Это с одной стороны, а с другой, мул — это отнюдь не арабский скакун, а тварь ленивая и зловредная, совсем не подходящая для торжественных кортежей. Но настоящих лошадей в Бас-Тере было десятка два, принадлежали они избранной публике и не сдавались внаем. Кроме мулов были ослы, но маркиз Серра, конечно, не мог явиться к губернатору на ишаке или на своих двоих, с испачканными пылью сапогами. Маркиз не шантрапа какая-то! Suum cuique, как говорили латиняне; каждому свое.
И потому Серов трясся на муле, что было меньшим уроном для чести и достоинства, нежели хождение пешком. Мул оказался грязноват и тощ, но, компенсируя этот недостаток, костюм Серова выглядел роскошно: камзол из синей с золотом парчи, такие же штаны, заправленные в сапоги испанской кожи, перевязь с испанским клинком, кружевные манжеты, перчатки и шляпа с белыми перьями. Должно быть, в таком облачении счастливый супруг мадам ван Зей-дель намеревался красоваться на балах, и подходило оно для встреч со знатными персонами, хоть королевской, хоть губернаторской крови, самым наилучшим образом. Правда, камзол немного жал в плечах, штаны были просторны в поясе, и сапоги великоваты, зато в них поместились пистолет и нож.
Вслед за Серовым ехала Шейла, сменившая свой легкомысленный наряд на голубое платье, отделанное рюшами, с пышным бантом на талии и серебристой вышивкой по вороту. Ее головку покрывала белая мантилья, тонкие пальцы в белых перчатках уверенно держали повод, а из-под платья выглядывали ножки в изящных французских башмачках. Она была прелестна, восхитительна, и Серов, оглядываясь то и дело, испытывал буквально муки совести — она была достойна князя, а не поддельного маркиза. Впрочем, Петр Алексеевич мог пожаловать его хоть князем, хоть маркизом, хоть тамбовским губернатором — конечно, ежели заслужишь такую честь.
