– Но Париж – это Париж… Здесь, в Савиньи – совсем другое дело…
– Да неужели! Думаешь, долго придется ждать, пока они и здесь не проявят свою дикость? Они помешались на власти, им ее надо все больше и больше. Папа, это очевидно; они не успокоятся до тех пор, пока не смешают нас с грязью.
– Не знаю, Кристиан. Я ничего больше не понимаю. – Гийом выругался.
Шарль промолчал.
– Шарль, что ты имел в виду, когда сказал отцу, что не доволен Полом как воспитателем? – сердито спросила Кэтрин.
Это происходило на следующий день, Шарль переоделся к ужину, когда в комнату ворвалась Кэтрин. Вздрогнув, он посмотрел на нее, все еще придерживая рукой незастегнутую запонку на манжете белой вечерней рубашки.
– Кристиан только что сказал мне об этом, – торопливо продолжала Кэтрин. – Как ты смеешь устраивать такое за моей спиной?
Некоторое время Шарль казался просто пристыженным, потом отправился.
– Это не случилось бы за твоей спиной, если бы ты так неожиданно не ускакала из столовой.
– Я плохо почувствовала себя, – выпалила Кэтрин. – Сочувствия от тебя я, понятно, не жду. Да это и не относится к делу. Если тебя не устраивает Пол как воспитатель Ги, то ты должен, прежде всего, обсудить это со мной, а не со своим отцом и другими членами семьи, не говоря уже про фон Райнгарда.
– У тебя по этому вопросу предвзятое мнение. Он произнес это очень хладнокровно, и Кэтрин почувствовала холодок тревоги.
– Что ты этим хочешь сказать? Шарль хихикнул.
– Ты действительно думаешь, что я не знаю про ваши делишки? Ты божилась, Кэтрин, что не стала его любовницей, но солгала. Я не круглый идиот, за кого, похоже, ты меня принимаешь. Я знаю, что ты ходила к нему среди ночи накануне его отъезда, и не намерен дальше мириться с этим.
На Кэтрин это подействовало так, что некоторое время она не могла подыскать слов, чтобы ответить ему, а Шарль продолжал:
– Мне надо было выкинуть его отсюда тогда, сразу же, но я не захотел закатывать сцену. Поэтому решил не горячиться и сделать все осмотрительно.
– Ты мерзкий лицемер! – прошипела Кэтрин. – Тебе наплевать, что думают обо мне другие. Заботишься только о себе. Ты не хочешь выглядеть идиотом в глазах своего отца, вот и все. Пол хорош для Ги, и ты знаешь это. Ты не смеешь говорить неправду о его профессиональной несостоятельности.
Шарль скривил губы.
– Из того, как к моим словам отнеслись другие, видно, что они согласны с тобой. Пока что я не принял окончательного решения, но о своем намерении уже объявил. Если твой мосье Пол вернется – чего ему не стоило бы делать, если он в здравом уме, – и если ты возобновишь свои ночные хождения в его комнату, то уверяю тебя, что не постесняюсь положить этому конец. Я прикажу выкинуть его отсюда, на этот счет можешь не заблуждаться. Достаточно ясно я говорю?
Кэтрин вызывающе встретила его злой взгляд, но боевое настроение ее оставило, она почувствовала себя попавшей в ловушку и беззащитной, и пришел час все выложить Шарлю, сказать ему, что они с Полом полюбили друг друга и что, когда закончится война, она уйдет от Шарля. Но она не решилась. Слишком многое зависело от присутствия Пола в замке, и это касалось не только ее, не было связано только с удовольствием видеть его. Замок превратился в базу для Пола, в надежное место, откуда он вел свою подрывную работу, так же, как и в постоянное прикрытие для борющихся в рядах Сопротивления. Она не должна делать ничего, что поставило бы это важное дело под угрозу.
Кэтрин смотрела на Шарля, видела в нем мужчину, которого она когда-то любила, а теперь презирала, и поняла, что в данный момент верх взял он.
– Ты выражаешься очень ясно, Шарль, – спокойно ответила она.
В последующие долгие дни и недели именно Селестина вносила разнообразие в жизнь Кэтрин, как-то скрашивала ее унылое существование в замке. Молодые женщины стали хорошими друзьями. В разговорах с Селестиной, пытаясь помочь ей пережить случившееся, Кэтрин сама забывала на некоторое время свои страхи за Пола и беспокойство о его судьбе.
Настроение Селестины резко менялось – от яростной воинственности до мрачного отчаяния. Она страдала от потрясения и горя, а также и от обычных эмоциональных взлетов и падений, которые сопутствуют беременности, и поэтому постоянно переходила от апатии к вспышкам раздражения.
– Не могу понять, как они могут мириться с бошами, – беспрестанно повторяла она, – Боши – чудовища! Мама и папа… Думаю, мама видит только то, что хочет увидеть, а для отца кроме сохранения Шато де Савиньи ничто ничего не значит. Но Шарль, но Кристиан… Никогда не думала, что они поднимут лапки. Они упали в моих глазах, могу сказать тебе. Разве могут они называть себя мужчинами?
Кэтрин была в нерешительности: ее подмывало рассказать, что Кристиан уже принимает участие в движении Сопротивления, но она решила этого не делать. Хотя Кэтрин знала, что можно рассчитывать на помощь Селестины, будет лучше, если та останется в неведении.
– Не суди их слишком строго, – единственное, что произнесла Кэтрин.
– Ты бы заговорила по-другому, если бы увидела, что они сделали с Жульеном! – Глаза Селестины наполнились слезами, она отвернулась, дав волю своим нечеловеческим страданиям. Кэтрин обняла ее худенькие плечи, зная, что нет таких слов, которые могли бы облегчить муки Селестины, утешала ее, как умела.
– Я так его любила, – проговорила Селестина сквозь слезы. – Ты не можешь себе представить, что я чувствовала, видя, как его избивают, и не имея возможности помочь ему. Мне оставалось лишь смотреть, потом его уволокли… Меня даже не было рядом с ним в момент его смерти. О, я просто не перенесу этого! Он был такой прекрасный, такой умный… Я так им гордилась. Даже не понимаю, что он нашел во мне.
– Ты тоже прекрасная и умная, Селестина.
– Нет, я не такая. Я – простая и, конечно, не умная. Он всегда помогал мне в занятиях, чтобы преподаватели не догадались, насколько я неспособна. Он был также и смелым. Ведь он знал, какая над ним, евреем, висит угроза. Ему бы следовало бежать, попытаться уехать из страны, но он не верил, ЧТО его схватят. «Эти глупые напыщенные ничтожества не запугают меня», – обычно говорил он. Понимаешь, у него была своя гордость. Гордость за то, что он еврей. Я боялась за него, но он не желал меня слушать.
– По крайней мере, у тебя будет от него ребенок, – заметила Кэтрин. – Этого они у тебя не отнимут.
– Это верно. – Селестина вздернула голову, сложила губы так, что ее маленькое личико приняло воинственный вид. – Сейчас мама и папа стыдятся за меня. Думают, что я их подвела. Но когда-нибудь они станут гордиться мною. Будут основания для гордости и у меня самой. Знаю, что сын станет копией отца.
