Второй день конклава отец Эрнандо провел в лихорадочной молитве, окруженный, как колоколом, запахом мочи, которого он, однако, не чувствовал. Лицо распятого все больше походило на лицо Папы Григория, а кровь на лбу почернела от яда, введенного отцом Эрнандо. Что он натворил – что он натворил? «Господь наш Иисус Христос, Авраам хотел исполнить волю Твою и принести в жертву собственно сына; я так же принес в жертву невинного человека по велению Твоему и ради спасения христианства». Он не замечал, как свет, падавший через окна церкви, с течением дня гнал перед собой тени, не в состоянии полностью прогнать Их из дома Божьего, и как тени вновь овладевали каждым откинутым светом участком.
В какой-то момент громкие крики ликования и рука тряхнувшая его за плечо, вырвали его из лихорадки. Шатаясь, он вместе с остальными вышел из собора. Улицы были черны от людей, танцующих, хлопающих в ладоши и выкрикивающих имя, которое он не понимал. Толпа извергла его из себя прямо перед воротами, через которые проходили члены Священной коллегии. Ворота были открыты. За пестрыми формами швейцарских гвардейцев отец Эрнандо увидел фигуры, одетые в кардинальский пурпур, в тени похожий на свернувшуюся кровь. Крики и ликование отдалялись от места конклава с такой скоростью, что стало ясно: отряд гвардейцев, окружив со всех сторон своего драгоценного подопечного, прокладывает себе путь в толпе. Новый Папа направлялся к Сикстинской капелле, чтобы облачиться там в свои одежды, а затем вернуться в конклав. Отец Эрнандо стоял среди людей, суетившихся вокруг него, ударявших или толкавших его, как только что проснувшийся человек, не знающий, не окажется ли реальность хуже его ночного кошмара. Он увидел, что один из гвардейцев приближается к нему, и услышал, как тот что-то сказал. Ничего не поняв, он, тем не менее, последовал за швейцарцем. Тот провел его к кардиналам де Гаэте и Мадруццо.
Черепашье лицо Сервантеса де Гаэте казалось неподвижным. Мадруццо снял одну перчатку и раздраженно грыз ногти. Он покрутил носом, когда отец Эрнандо приблизился к нему, и невольно прижал надушенную перчатку к лицу.
– Иннокентий IX,[42] – прошелестел голос кардинала де Гаэте. – Я бы не удивился, назови он себя Юлием. Нам нужен воинственный Папа, а не тот, кто начертал на своем знамени невинность! Почему у вас такой вид, отец? Глядя на вас, можно подумать, что вы еще не знаете: Habemus Paparn.
– Я знаю, – хрипло ответил отец Эрнандо.
– А знаете ли вы, где сейчас ваш брат-доминиканец? Отец Ксавье? – прорычал кардинал Мадруццо.
– В Праге.
– А поточнее?
– Я…
– Мы ни в коем случае не будем отзывать его! – рявкнул кардинал де Гаэте. – Черт возьми, не впадайте в панику, Мадруццо, старая прачка на вашем фоне – просто Гибралтарский столп, клянусь Богом!
– Да чего вы хотите? Все равно все пропало! – простонал немецкий кардинал.
– Ничего не пропало. Наш круг всего лишь потерял одного члена, только и всего. Мы найдем другого, который заполнит этот пробел. Вы думаете, я собираюсь сдаться? Когда мы так близки к цели, как никогда раньше?
– Но что вы собираетесь делать? – Мадруццо бессильно махнул рукой. – Любой Папа был бы лучше, чем этот! Лучше бы вы надавили на остальных, чтобы они выбрали меня! У меня после первого круга было восемь голосов.
Отец Эрнандо переводил взгляд с одного кардинала на другого. Глаза Сервантеса де Гаэте сверкали, как отполированные стеклянные шарики, на каменной кладке его худого лица.
– Отец Эрнандо… – начал старый кардинал.
Отец Эрнандо так и знал. Он не мог догадаться, что должно произойти, да и сейчас понял лишь незначительную часть того, что уже произошло или что новоизбранный Папа приказал своим двум кардиналам. Мир закачался перед ним. Он услышал, как снова усилились крики черни, и невольно обернулся. На острие парада из размахивающих рук, летающих шляп и ритмичных выкриков «Папа! Папа!» к ним приближался отряд швейцарских гвардейцев. Отцу Эрнандо удалось рассмотреть между ними фигуру в сверкающем белом одеянии. Плохо отшлифованные линзы его очков и водяная завеса не позволяли ему разглядеть лица, но, тем не менее, он совершенно четко видел узкое седобородое лицо Джованни Факинетти. Папы Иннокентия IX. Интриги подкуп и переговоры кардинала де Гаэте, очевидно, привели именно к такому результату, на который надеялся и он сам, и весь их круг заговорщиков: третий кардинал среди них стал Папой. И все же… Отец Эрнандо заморгал, смахивая с век дождь. Сможет ли Папа, принявший имя Иннокентий, взять в руки оружие для борьбы за единство христианства, выкованное самим дьяволом?
– Отец Эрнандо!
Монах-доминиканец обернулся. На него пристально смотрел кардинал де Гаэте.
– Вам пора идти. Отец Эрнандо, мы ведь поняли друг друга?
Монах закрыл глаза и сделал шаг по направлению к бездне у его ног. «И хотя блуждаю я…»
– Разумеется, – прошептал он.
1592: Город из золота
Все побеждает любовь, всего добиваются деньги, все заканчивается смертью.
Испанская пословица1
Прага была рисунком в черных и серых тонах, собранием накладывающихся друг на друга теней, лесом столбов дыма, отвесно поднимающихся в свинцовое зимнее небо, отстойником дыма и вони, когда восточный ветер приносил на улицы выхлопы дымовых труб. Отец Ксавье мерз. Он привык к холоду в Кастилии, но там стояла сухая безветренная погода; холод же в Праге был с ветром и, несмотря на мороз, сырым и каким-то давящим. В Кастилии снег припорашивал землю цвета охры; когда выглядывало солнце, охра отсвечивала золотом, а небо казалось глубже, чем самое глубокое море. Здесь же большую часть времени небо висело над самыми шпилями башен. То, что можно было разглядеть под слоем снега с холмов, окружавших город, было серым или обладало не поддающимся описанию цветом окоченелости и смерти. Зима в Кастилии была временем медитаций, покоя и прозрачного воздуха; зимняя же Прага лежала в некоем трупном окоченении, и отец Ксавье вынужден был сражаться с ощущением, что город никогда уже не очнется.
Между ноябрем прошедшего года и праздником Трех Королей[43] его заказчик не присылал ему никаких сообщений. Последнее послание состояло лишь из трех слов: «Subsiste in votum» – «Пребывай в молитве». Отец Ксавье знал, что подразумевалось под этими словами: не следует ничего предпринимать. Должно быть, произошло нечто, что нарушило или вовсе остановило гладкое течение событий.
В Прагу поступали все новые и новые донесения. Выбрали нового Папу, который принял имя Иннокентия IX. Им стал кардинал Факинетти, как и было запланировано; но все же что-то, похоже, пошло не так.
