Во время недель вынужденной бездеятельности отец Ксавье пытался вспомнить лицо кардинала, которого он однажды видел во время встречи в хижине на берегу реки Тахо. Перед глазами у него стояла искаженная гримаса; казалось, человек окоченел, как только взгляд отца Ксавье упал на него. Не было необходимости специально сообщать отцу Ксавье, что неожиданный поворот событий как-то связан с Папой Иннокентием IX.
Были ли заговорщики в кружке кардинала Сервантеса де Гаэте менее сплоченны, чем это казалось? Охватил ли нового Папу страх или жадность? У отца Ксавье были свои соображения по поводу короткого правления Григория XIV. Когда к началу нового церковного года, в первое воскресенье перед Рождеством, он все еще не получил ни одного нового сообщения, то стал размышлять о том, как долго будет править Папа Иннокентий IX.
Разумеется, все это время, когда леса вокруг Праги оделись в пламенеющее золото, потом потеряли свой праздничный убор и покрылись цветом серости и плесени, а затем оделись в снежный саван грязного цвета, он проводил не только в молитвах. Он больше не заходил в Градчаны, но у него хватало возможностей проследить за прибытием и уходом определенной особы без того, чтобы лично присутствовать в Старом городе. Отец Ксавье мог бы в любой момент и не раздумывая сказать, чем сейчас занят молодой человек, успокоивший кайзера Рудольфа после встречи с неким призраком на ступенях лестницы во флигеле прислуги, – так хорошо он изучил его передвижения.
Андрей фон Лангенфель жил в полном одиночестве в одном из домишек на улице алхимиков и, казалось, с тех пор как он туда въехал, ничем не занимался. Он покидал свое пристанище лишь тогда, когда за ним посылал кайзер, или тогда когда шел в бордель.
Отцу Ксавье стали известны рассказы о проведении танцев, которые кайзер Рудольф организовывал в честь портретов, в которых он увидел изображения Вертумна, древнеримского бога осени и покровителя садов, когда отвратительная скабрезная картинка, собранная из овощей и зерновых, понравилась капризной душе императора. Рудольф приказал и своему fabulator principatus принимать участие в действе, но молодой человек простоял все танцы в сторонке. Кайзер Рудольф, казалось, забыл о нем, и никто не побеспокоился о том, чтобы представить ему присутствующих придворных дам, как, согласно этикету, полагалось делать даже в том случае, если они уже были знакомы. Если бы Андрей попытался улыбнуться одной из дам, она бы непременно отвернулась от него и удалилась в самый дальний конец зала. Складывалась редкая ситуация: по одну сторону зала стояли довольно много дам в ожидании партнеров для танцев, в то время как по другую сторону в полном одиночестве маялся Андрей фон Лангенфель, которому то ли по малодушию, то ли от смиренности хватало ума не приглашать на танец этих красоток. В конце празднества его вроде бы видели в прилегающей к залу комнате, где он танцевал с пожилой горничной под глухо доносящуюся музыку, причем горничная смущенно хихикала, краснела и, очевидно, не убегала лишь потому, что ошибочно считала Андрея человеком, непослушание которому повлечет за собой серьезные последствия.
Ходила также история о том, что Андрей фон Лангенфель не единожды во время посещения борделя не имел никаких интимных сношений с выбранной им девушкой, а вел с ней беседу, выливая на нее поток полной отчаяния речи, которому она позволяла обволакивать себя с тем же скучающим сражением лица, которое она, без сомнения, скроила бы, попытайся он возлечь с ней и тем самым вытрясти из своей плоти демона одиночества, вместо того чтобы изгонять его с помощью слов.
Все остальные россказни придерживались примерно того же сценария. Отец Ксавье нанизал одну на другую все характеристики в своей неподкупной памяти и составил из них полную картину. Когда он получил следующее сообщение, Андрей фон Лангенфель был уже послушным воском в руках отца Ксавье, хотя они еще ни разу не встречались лично и более того – Андрей даже не подозревал о существовании этого монаха-доминиканца. Отец Ксавье уже взял его в руки, просто еще не надавил на него и не приступил к работе с формой.
Отец Ксавье посмотрел, как догорает комочек, в который он скатал сообщение, потом вышел из кельи.
На улицах Праги царила тишина сумеречного январского дня. Колокола всех церквей молчали. Отец Ксавье знал, что их молчание закончится, самое позднее, завтра; он слишком реалистично смотрел на жизнь, чтобы не понимать: он вовсе не единственный человек в городе, получающий секретные сообщения голубиной почтой, даже если предположить, что он их получает на день раньше, чем все остальные. Монах тяжело ступал по снежному месиву, образовавшемуся после полудня везде, где солнце достаточно долго нагревало булыжник улиц. Шаркающий звук его сандалий эхом отдавался от стен домов. Завтра здесь будет раздаваться эхо многочасового перезвона колоколов, сопровождающего на небо душу кардинала Джованни Антонио Факинетти, Папы Иннокентия IX.
Послание, от которого осталась лишь черная точка на огарке сальной свечи, было коротким: «Молоточек сказал: пробудись». Молоточком назывался инструмент, которым, согласно старому обычаю, камергер Папы стучал по лбу умершего и трижды спрашивал: «Ты спишь?», после чего провозглашал, что понтифик действительно мертв. Далее созывался новый конклав. Он не знал, какую стратегию избрали на этот раз кардинал де Гаэте и его кружок заговорщиков, но подозревал, что конклав будет тяжелым и продлится не один день. Ну что ж, тем лучше. Отец Ксавье четко знал, что ему следует делать, но чем больше времени будет в его распоряжении, тем лучше. Как только изберут нового Папу, он получит еще одно послание, в котором будет вопрос о продвижении его работы, и он хотел быть в состоянии ответить на него. Идя по улице, он внимательно осматривал свою правую руку и сжимал ее, будто уже начал работать с податливым воском.
Монастырь Святой Агнессы находился на северо-востоке Старого города, в конце почти прямоугольной излучины, описываемой Влтавой, чтобы дать дорогу цепи гор, на которых располагались и Градчаны. По ту сторону монастырских стен находилась лишь узкая полоска берега, где в другое время года лежали лодки и плоты. Монастырь представлял собой обширный район в переплетении улиц между церквями Святого Кастулла и Святых Симона и Иуды и по большей части лежал в руинах. Как и повсюду в Богемии, Гуситские войны оставили свой след и здесь и, казалось, говорили, что произойдет с единым государством, если не победить ересь. Когда война закончилась, монастырь оказался покинутым, а за сорок лет до описываемых событий доминиканцы начали захватывать его, когда были вынуждены отдать первоначально принадлежавший им монастырь у Карлова моста.
