Хотя в Турецком царстве — благодать! Эвон, если по улице идешь, то яблоки и виноград прямо с веток свисают. Только срывать никто не торопится! Если — за городом, то ешь от пуза. А в самом Царьграде-Стамбуле народ ходит, словно и нет этакой-то благодати. Заелись… Сытно народ живет. А все почему? Да потому, что дешевизна тут страшенная! Даже Усман-хаджа, который считает, что брюхо нельзя баловать, живет, как боярин. На завтрак лепешки да фасоль на обед… Ну, сыр там, мясо с зеленью. Даже сладости, кои в России только за царским столом бывают, тут у каждого второго… Эх, а сейчас бы черного хлебушка с солью да щец кислых…
Ровно баба беременная. Не знаешь, чего хочется, а чего не хватает. Был бы тут Костка, он бы сказал: «Сходи, травы пожуй!»
Мне в России жары не хватает,Я завидую тем, кто летает.Мне в Туретчине холод нужон.Грусть-тоска — словно острый рожон.
Вознесуся высоко, как птица,Посмотрю с высоты на землицу.А потом, крылья в груду сложив,Понесуся башкою вниз.
…После занятий арабским, в котором Тимофей не особо преуспел, Усман-хаджа опять разъяснял ему основы веры, которую он собирался принять. Когда же мудрый старик перешел к рассказу о самом страшном, помалкивавший до сей поры неофит не выдержал:
— А обрезание-то зачем? — с упавшим сердцем спросил Тимофей.
— Фитра, — кратко сказал Усман.
— Ну, если фитра, тогда да… — кивнул Акундинов с умным видом. — Фитра, конечно…
Однако старика провести было трудно:
— Фитра, мой бестолковый ученик, значит — естество, данное Всевышним, и, как сказал пророк, да благословит его Аллах, включает в себя обрезание, бритье волос на лобке, стрижку усов и бороды, обрезку ногтей и выщипывание волос под мышками. А еще, — добавил хаджа, критически посмотрев на Тимофея, — полоскание рта и чистка зубов.
— А волосы обязательно выщипывать? — опять испугался Тимофей, представив себе эту неприятную процедуру.
— Можешь сбривать, — пожал плечами старик.
— А обрезание-то зачем? — не унимался ученик. — Без него-то никак?
— Можно. Только вспомни-ка, что Аврааму, мир ему, было послание от Бога, что повелел всем мужчинам обрезать крайнюю плоть. Да и пророк Иса, Иисус, мир ему, был обрезан на восьмой день от роду.
— А что, в Коране сказано об Аврааме? — удивился Тимофей. — Но вы же веру христианскую отвергаете…
Теперь настала очередь удивляться Усману-хадже:
— Иван-Тимон, а ты на самом деле учился богословию?
— Ну! — утвердительно кивнул Акундинов.
По русским меркам, он, досконально знавший и Ветхий, и Новый Заветы, как и прочие книги, включавшиеся в Библию, считался не просто грамотным, а образованным!
— Тогда почему же тебе неизвестно, что и Моисей, и Иисус, и Мухаммед, мир им, были последними пророками Господа? — покачал старик головой. — А священный Коран — последняя из священных книг после Торы и Евангелия?
— Так ведь православные-то Кораны не изучают…
— Священный Коран, — поправил старик и вновь задал каверзный вопрос: — Ну, пусть и не изучают. Но то, что ислам не отвергает ни пророка Моисея, ни пророка Иисуса, мир им, ты должен был знать!
— Н-ну, — задумался Тимофей, а потом нашелся: — Забыл, наверное…
— Забыл, — задумчиво обронил старик. — Только можно ли забыть то, чего ты никогда и не знал?
— Ну, забыл я, — нервно возвысил голос Тимофей. — Ну вот, ей-богу…
За что тотчас же получил палкой по лбу. Не больно, но чувствительно, и еще обиднее, что как будто мальчишку треснули, который урок не выучил. Помнится, князь Лыков когда-то так же лупил его палкой по лбу… Впрочем, несмотря на свои тридцать лет, Акундинов и был мальчишкой. Причем мальчишкой бестолковым, к разуму которого пытался достучаться мудрый старик.
— Не нужно поминать всуе имя Всевышнего, — строго напомнил Усман-хаджа.
— Не буду! — поклонился Тимофей, потирая вздувшуюся шишку.
…Наконец для Тимофея Акундинова, именуемого Иоанном Каразейским, настал черный день. Его, уже сутки не кормленного, чисто вымытого, и в чистом же белье, Усман-хаджа привел в какой-то чужой дом. В большой горнице перед дверью толпились люди — группа пацанят от семи до десяти лет, одетых в праздничные шелковые рубашки, украшенные лентами, и яркие голубые тюбетейки, но без штанов. Усман-хаджа, сказав что-то утешительное, отошел к группе стоявших тут же отцов и дедов. Кажется, бачата и взрослые, судя по их радостно-торжественному виду, пришли на праздник. Впрочем, Акундинов, уныло пристроившись к детям, так не считал.
Время от времени раскрывалась дверь, откуда выглядывал седенький бодрячок в зеленой чалме и кивал присутствующим. Дети, заходившие в дверь по двое-трое, обратно уже не выходили.
Тимофей был последним. Он еще надеялся — а может, что-нибудь случится? Ну, лекарь там устанет или крыша обвалится… Но как ни тянул он вола за рога, пришла и его очередь.
Зашел и увидел низкий стол, на котором стояли трое из последних пацанов. Они, гордясь друг перед другом, бодро выставляли свои «стручочки». Переходя от одного к другому, шел человек со страшным (как показалось Тимохе!) ножом в руках и что-то делал… За ним двигался еще один — с жаровней, в которой тлел древесный уголь…
Те из мальчишек, кто уже пережил операцию, лежали теперь рядком около стены, а на их обрезанные «куренки» были положены новые тюбетейки…
Акундинов, заранее предупрежденный наставником, снял штаны и присел на край стола. Когда же наступил его черед, крепко зажмурился. Лекарь аккуратно взялся за крайнюю плоть и оттянул кожицу. Тимоха дернулся было, желая послать все подальше да удрать, но почувствовал, что сзади его держат крепкие руки. К плоти прикоснулось что-то холодное, но боли он не почувствовал. Она пришла позже, когда к ране приложили огонь. Вот тут-то Тимофей и завыл, наплевав на мальчишек, которые, позабыв о собственной боли, принялись хихикать над трусливым взрослым дядькой.
— Говори, — требовательно сказал чей-то голос. Тимоха сквозь слезы не узнал говорившего и, превозмогая себя, пробиваясь сквозь собственное поскуливание, прошептал:
— Ашхаду алляя иляяхэ илля ллах, ва ашхаду анна мухаммадан абдуху ва расуулюк.[55]
— Ай, молодец, — похвалил его невесть откуда появившийся Усман-хаджа, набрасывая на бедра Тимофея кусок чистого полотна так, чтобы он не касался раны. — Теперь пойдем…
Акундинова уложили на самый край, рядом с одним из бачат, а сверху посыпали льняным семенем от сглаза. Усман-хаджа сунул ему в руку еще и амулет — глаз, выточенный из горного хрусталя и завернутый в кусок пергамента, где была записана сура их Корана.
