Акундинова уложили на самый край, рядом с одним из бачат, а сверху посыпали льняным семенем от сглаза. Усман-хаджа сунул ему в руку еще и амулет — глаз, выточенный из горного хрусталя и завернутый в кусок пергамента, где была записана сура их Корана.
Боль утихла нескоро. Но все-таки уже через несколько минут стало гораздо лучше. Через пару часов Тимофей понял, что вполне может встать на ноги.
Вечером в скромном доме уважаемого учителя Усмана-хаджи, с которым советовались не только имамы и кадии, но даже муфтий, был праздник. Собравшиеся родственники, соседи и друзья чествовали нового мусульманина. Гости долго ели вкусный плов и шашлык из молодого барана, воздавая хвалу Аллаху, а также поздравляли учителя, сумевшего подготовить гяура к принятию истинной веры.
Тимофей, которого поздравили, одарили подарками и оставили в покое, уважив его боль, решился-таки снять полотно и посмотреть на рану. Глянул. Оказалось, что хотя его «друг» изрядно распух, а в тех местах, где прижгли, еще и почернел, но в общем и целом оставался на месте. «Уф ты, — с облегчением подумал Акундинов. — А я-то, дурак, боялся!» А он ведь действительно думал, что при обрезании режут чуть ли не под корень… Теперь бы дождаться, пока не заживет, да по девкам пойти — проверить, как там он.
* * *
— Сын мой, — сказал старик, неторопливо захватывая пригоршню риса и сминая ее в плотный комочек. — Ты знаешь, что мусульманину недостойно быть бездельником?
Тимофей, который в это время неспешно жевал лепешку, насторожился. Конечно, он давно ожидал чего-то подобного, но, как всегда, вопрос старика застал его врасплох.
Акундинова поражало, что даже богатые и знатные люди, у которых хватало денег, чтобы жить безбедно, предпочитали чем-нибудь заниматься. Да что там богатые и знатные, если, говорят, без дела не могли усидеть даже падишахи! Сулейман и Селим увлеченно изготовляли золотые жуковинья, Мурад делал стрелы, а Ахмед — ложки! Не трудится только кабш, потому-то он и становится пловом!
Усман-хаджа всю жизнь был преподавателем в медресе. Даже сейчас, когда из-за возраста он отошел от дел, пожилой человек любил повозиться в собственном саду, безмерно гордясь тем, что за его персиками и яблоками присылали даже с кухни падишаха. Старик, как и все мусульмане, считал безделье тяжким грехом. Вначале, пока Тимоха готовился принять ислам, а потом оправлялся после обрезания, старик ничего не говорил. Теперь, стало быть, время пришло.
— Да, учитель, — покорно кивнул Акундинов, размышляя, чем же таким он может зарабатывать на жизнь?
Усман-хаджа, кажется, уже нашел воспитаннику дело.
— Новому визирю требуются драгоманы, — поведал старик, усмехаясь чему-то своему. — Зульфикар-ага, которого ты уже знаешь, направлен в Москву.
«Это тот самый коротышка, из-за которого меня чуть не выдали русским…» — вспомнил Тимофей, а старик продолжал:
— Русский посланник предложил, чтобы именно ты стал новым драгоманом при русском посольстве.
— Я??? — вытаращил глаза Тимофей.
— Мне кажется, будет разумно, если ты станешь служить в русском посольстве. Опасности со стороны русских теперь можешь не ждать. Им известно, что ты принял ислам. Стало быть, они не смогут тебя ни убить, ни выкрасть.
— Русские могут, — угрюмо пробурчал Тимофей, отодвигая от себя чашку со сладким творогом и орехами, до которых он был очень охоч.
— Все в руках Аллаха! — сказал свою любимую фразу Усман, однако решил немного утешить постояльца. — Ты станешь не простым толмачом, а драгоманом, государственным служащим! — Старик поднял указательный палец. — Нанести тебе ущерб все равно, что нанести ущерб Блистательной Порте и его величеству падишаху! Любой из посланников трижды подумает, прежде чем сделать это!
«Любой! — мысленно скривился Тимофей. — Только не русские…», но высказать такое вслух не осмелился, спросив:
— Когда приступать?
— Чем раньше, тем лучше, — сказал старик. Немного подумав, уточнил: — Зульфикар-ага отправится в Москву очень скоро. Но вначале ты должен помочь мне в саду. Стена, что отделяет мой сад от сада соседа, давно требует ремонта. Камней там хватит, а раствор тебе принесет Селим.
Акундинов хотел сказать, что лучше бы старик поручил ремонт Селиму. А еще лучше бы нанял пару каменщиков, которые возьмут за свой труд дешево, а управятся раза в три быстрее. Но смолчал, зная, что Усман скажет что-нибудь о том, что физический труд угоден Господу, или что-нибудь в этом духе.
После еды и полуденного сна Тимофей пошел в сад. Невысокая (по грудь) каменная ограда, сложенная, наверное, еще во времена Комнинов, обсыпалась, зияя прорехами. Рядом со стеной лежала груда булыжников, проросших травой. Сам ли Усман или кто-то из прежних хозяев хотел починить ограду, да так и не собрался. Подошел Селим, русский раб, звавшийся когда-то Селифаном, молча осмотрел зияющие проемы, покачал головой и, ничего не сказав, ушел. Вернувшись через какое-то время, раб притащил корзину с известкой и бадью с водой, а после — небольшое корыто и маленькую лопатку. Опять-таки, не проронив ни слова, развернулся и ушел.
Русский раб недолюбливал Тимофея. Почему — сказать трудно. Может, просто не глянулся. А может, не мог простить, что тот принял ислам? Ну а кто же самому Селиму-Селифану мешает? Был бы мусульманином, так и был бы сейчас свободным человеком, а не рабом…
«Работы тут на неделю-две, — уныло думал Тимофей, замешивая раствор. Потом, раскинув мозгами, повеселел. — А ежели прикинуть, то спешить-то куда? В русское посольство? Фигу им незрелую, с оливковым маслом…»
Тимофей по-хозяйски прошелся вдоль забора, оглядывая все дыры и прорехи. Забор был длинным. Пожалуй, не управишься…
Среди округлых и гладких булыжников, над которыми потрудились море и ветер, попался угловатый и плоский камень, который явно носил на себе следы человеческих рук. Покопавшись вокруг, нашел похожие обломки. Когда сложил их вместе, то получилось такое: «Sta, viator… sepulchrum… insulae». Получается, первые два слова означали: «Остановись, прохожий». Далее — «могила». Ну а последнее — какие-то там острова… Похоже, что это было какое-то могильное надгробие. Причем еще тех времен, когда тут был даже не город императора Константина, столица Восточной Римской империи, а римская колония — городишко Византий.[56] Имя, в честь кого это надгробие было воздвигнуто, не читалось. Возможно, сад старого Усмана и был разбит на том месте, где когда-то было кладбище… Может, потому-то такие вкусные и сладкие плоды даруют его деревья. Хотя какая теперь разница? Люди живут, умирают… Сколько и на Руси стоит городов, где дома вырастали из кладбищ! «Вот так, — философски подумал Тимофей. — Мечутся людишки, по свету бегают, детей плодят… А потом? Могильный камень, где даже и имени-то не сохранилось…»
