Не стану перегружать разговор анализом роли темноты во всех этих фильмах, но хочу напоследок отметить, что даже в тех немногих картинах, основанных на „ужасе при свете дня“, встречаются страшные моменты, связанные с темнотой: Женевьева Бужольд поднимается по служебной лестнице и проходит над операционной в „Коме“ (Coma) в темноте, точно так же как во тьме Эд (Джон Войт) карабкается по утесу в конце „Избавления“ (Deliverance)… не говоря уже о раскопках могилы в „Предзнаменовании“ (Omen) и открытия Луаной Андерс подводного „памятника“ давно умершей маленькой сестре в первом ифовом фильме Фрэнсиса Копполы (снятом для АИП) „Помешательство-13“ (Dementia-13).
И прежде чем окончательно оставить эту тему, приведу еще несколько названий: „Ночь должна наступить“ (Night Must Fall), „Ночь зайца“ (Night of the Lepus), „Дракула, князь тьмы“ (Dracula, Prince of Darkness), „Черная яма доктора М.“ (The Black Pit of Dr. М.), „Черный сон“ (The Black Sleep), „Черное воскресенье“ (Black Sunday), „Темная комната“ (The Black Room), „Черный шабаш“ (Black Sabbath), „Темные глаза Лондона“ (Dark Eyes of London), „Тьма“ (The Dark), „Середина ночи“ (Dead of Night), „Ночь ужаса“ (Night of Terror), „Ночь демона“ (Night of the Demon), „Крыло ночи“ (Nightwing), „Ночь орла“ (Night of the Eagle)…
Ну вот. Если бы темноты не существовало, создатели фильмов ужасов должны были бы ее придумать.
10
До сих пор об одном из фильмов списка я сознательно не говорил отчасти потому, что он представляет противоположность тех картин, которые мы обсудили: создавая ужас, он опирается не на тьму, а на свет, — а еще потому, что, разговаривая о нем, нельзя не упомянуть кое-что другое, помимо того действия, которое оказывают на нас (если могут) мистические, „волшебные“ фильмы ужасов. Все знают, что такое „излишняя впечатлительность“, — понять это достаточно легко,[145] но только в фильмах ужасов излишняя впечатлительность — самый детский из эмоциональных импульсов — иногда достигает уровня искусства. Вы можете возразить, что нет ничего артистичного в том, чтобы, например, продемонстрировать соседу непрожеванный кусок мяса у себя во рту, но как же тогда офорты Гойи? Или коробочки и консервные банки Энди Уорхола?[146]
Даже в самых плохих фильмах ужасов порой встречаются одна-две удачные сцены, основанные на „излишней впечатлительности“. Недавно в разговоре по телефону Деннис Этчисон напомнил мне один эпизод из „Вторжения гигантских пауков“ (The Giant Spider Invasion): женщина пьет свой утренний витаминный коктейль, не подозревая, что в миксер перед приготовлением коктейля упал большой жирный паук. Ням-ням. В заслуженно забытом фильме „Корчи“ (Squirm) есть один незабываемый момент (для всех тех двухсот зрителей, которые посмотрели картину): женщина принимает душ; вода перестала идти; женщина поднимает голову и видит, что головка душа забита толстыми черными гусеницами. В фильме Дарио Ардженти „Вздохи“ (Suspiria) на стайку школьниц обрушивается дождь червей…, девочки, конечно, в это время готовятся лечь спать. Все это не имеет никакого отношения к сюжету, но вызывает в зрителе неопределенный отталкивающий интерес. В „Маньяке“ (Maniac) режиссера Уильяма Ластига, раньше снимавшего порнофильмы, есть момент, когда усердный убийца (Джо Спинелл) тщательно скальпирует свою жертву; камера ни на секунду не отворачивается от этого зрелища, наблюдает прямо и словно задумчиво; эту сцену невозможно смотреть.
Как я уже отмечал, хорошие фильмы ужасов часто обращаются к этому „не-хочешь-ли-взглянуть-на-мою-блевотину“ уровню — уровню примитивному, детскому. Я называю это „тьфу-фактором“… известным также как „о боже, как грубо!“ — фактором. Именно по этому пункту расходятся мнения либеральных и реакционных кинокритиков о фильмах ужасов (сравните, например, рецензию на „Рассвет мертвецов“ Линн Минтон в-„Макколл“ — она ушла с середины фильма и статью из „Бостонского феникса“ о той же картине). Подобно панк-року, фильмы ужасов могут опираться на детский анархизм — например, момент в „Предзнаменовании“, когда оконное стекло срезает голову фотографу; это очень специфическое искусство, и нельзя винить тех критиков, которые считают, что легче поверить в то, что Джейн Фонда в „Юлии“ — подлинное экранное воплощение Лилиан Хеллман, чем в то, что такие удары по человеческой впечатлительности можно назвать искусством.
Однако это искусство, и важно это понять. Кровь будет литься ручьями, но публика останется равнодушной. С другой стороны, если публике понравятся персонажи, если она поймет их и оценит, если будет относиться к ним как к реальным людям, если между ними и зрителями установилась некая связь, кровь будет литься ручьями, и публика не сможет остаться равнодушной. Есть ли хоть один зритель, который вышел бы из кино после „Бонни и Клайда“ (Bonnie and Clyde) Артура Пенна или „Дикой банды“ (The Wild Bunch) Пекинпа не с таким видом, словно его ударили по голове очень широкой доской. Я таких не припоминаю. Зато с фильмов того же Пекинпа „Принесите мне голову Альфредо Гарсиа“ (Bring Me the Head of Alfred» Garcia) или «Железный крест» (Cross of Iron) люди выходят, зевая. Необходимая связь не установилась.
Все это хорошо, и никто не спорит о том, что «Бонни и Клайд» подлинное искусство, но давайте на время вернемся к «Вторжению гигантских пауков». Эпизод, о котором мы говорили, нельзя считать проявлением подлинного искусства, имея в виду контакт между персонажем и аудиторией. Поверьте мне, мы не очень переживаем за женщину, пьющую паука (или вообще за кого-нибудь в этом фильме), но все равно на какой-то момент зрителя бросает в дрожь; это момент, когда ищущие пальцы режиссера находят брешь в нашей защите, проникают в нее и нажимают на одну из уязвимых точек. Мы отождествляем себя с женщиной, которая, сама того не зная, выпивает коктейль с пауком, на уровне, не имеющем никакой связи с ее конкретным характером и тем, насколько убедительно он выражен в фильме: мы отождествляем себя с ней как с человеком вообще, как с человеческим существом в ситуации, неожиданно ставшей ужасной; иными словами, нажим на «излишнюю впечатлительность», на грубость и вульгарность оказывается последним средством установить контакт со зрителем, когда более обычные и благородные средства не действуют. Когда она пьет коктейль, мы содрогаемся — и тем удостоверяем свою принадлежность к человеческому роду.[147]
Сказав все это, вернемся к «Человеку с рентгеновскими глазами», одному из самых интересных и оригинальных из всех когда-либо снятых фильмов ужасов; а кончается он самой грубой и вульгарной сценой из всех, что возможны в кино.
Продюсером и режиссером этого фильма, вышедшего в 1963 году, был Роджер Корман, который как раз в то время превращался из тупой гусеницы, снявшей такие отвратительные картины, как «Нападение крабов-чудовищ» (Attack of the Crab Monsters) и «Маленькая лавка ужасов» (The Little Shop of Horrors) (забытым даже несмотря на то что в нем одну из своих первых ролей сыграл Джек Николсон), в бабочку, которую мы должны благодарить за «Маску Красной смерти» (The Masque of the Red Death) и «Ужас» (The Terror) — подлинные шедевры. На мой взгляд, «Человек с рентгеновскими глазами» эквивалентен той точке, в которой это странное существо вышло из кокона. Сценарий был написан Рэем Расселом, автором «Сардоникуса» (Sardonicus) и многих других рассказов и романов — среди них перезрелый «Инкуб» (Incubus) и гораздо более успешная «Принцесса Памела» (Princess Pamela).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
