Читаем без скачивания Красотки кабаре - Олег Суворов

– Этого не может быть! Скорее всего этой ночью мы получили разрешение мексиканского правительства и теперь идем в Веракрус.

Даже Морис, который уже знал от Эмилии о ночном визите комиссара Вондрачека, колебался. Сначала он хотел было немедленно поднять тревогу и перебудить всех пассажиров, однако затем передумал. До Европы не менее семи дней пути, поэтому времени для того, чтобы выяснить, куда теперь направляется «Бретань», и в случае необходимости вовремя сменить курс, было более чем достаточно. Все вахтенные матросы и офицеры находились на своих местах, и ничто не говорило о захвате парохода нацистами. Поэтому Морис решил, что комиссар ошибся или же намеренно преувеличил опасность, чтобы оправдать свое странное бегство.

Наконец, когда большинство пассажиров, терявшихся в радостных догадках, уже находились на прогулочных палубах, к ним вышел капитан Гильбо. Француз был спокоен и сосредоточен. Выпуская его на капитанский мостик, Сильверстоун ограничился единственным предупреждением: «Скажете правду – и это окажется последним, что вы сказали в своей жизни».

– Господа, прошу внимания! – громко произнес капитан и, дождавшись тишины, продолжал: – У меня для вас хорошие новости. Правительство Мексики согласилось удовлетворить нашу просьбу, поэтому теперь мы идем в Веракрус. Сегодня ночью мы миновали Большие Антильские острова и вошли в Мексиканский залив. В случае благоприятной погоды весь путь займет у нас не более трех суток.

Среди взрыва всеобщего ликования никто поначалу не обратил внимания на старого Штаермана, который недоверчиво качал головой и бубнил:

– Это не Мексиканский залив и даже не Карибское море, это Атлантика! Я плавал на торговых судах почти двадцать лет, поэтому знаю, что говорю. Капитан Гильбо сказал нам неправду.

– Почему вы так думаете? – спросил его один из пассажиров – высокий сутулый еврей лет пятидесяти с бледным, унылым лицом, по бокам которого свешивались длинные пейсы, и недоверчивыми глазами.

– Опять исчезли чайки. Кроме того, сегодня ночью меня разбудил комиссар Вондрачек, и я вышел посмотреть на звезды. Звезды не люди, они не умеют лгать. Мы идем не на запад, а на восток!

Стоявшие вокруг пассажиры начали прислушиваться.

– А вы смогли бы проверить показания приборов и определить это наверняка? – спросил его молодой еврей в грязно-сером свитере и мятых брюках.

– Конечно, смог бы, – пробормотал тот. – Старому Штаерману достаточно посмотреть на компас, и он сразу все поймет.

– Верно! Пусть господин Штаерман поднимется в капитанскую рубку и скажет нам правду.

Эта мысль мгновенно захватила большинство присутствующих, после чего радостное возбуждение начало быстро сменяться напряженным ожиданием.

– Капитан! – закричал снизу высокий еврей с пейсами. – Мы бы очень хотели вам верить, но, поскольку речь идет о жизни наших детей, нам надо самим убедиться в правоте ваших слов. Вы позволите господину Штаерману подняться в капитанскую рубку?

Гильбо напрягся, и его смуглое лицо побелело. Он оглянулся на рубку, где находились Сильверстоун и двое его людей.

– Так что, капитан, мы идем?

Француз пожал плечами.

– Почему вы мне не верите, господа? Капитанская рубка – это не место для посторонних…

В ответ послышались возмущенные крики. Теперь уже никто не улыбался – все лица были напряжены и растерянны.

– Пойдемте, господин Штаерман, – решительно заявил высокий еврей. – Я помогу вам подняться наверх. Капитан Гильбо не посмеет нам помешать.

– Да, да, пойдемте, – подхватил юноша в грязно-сером свитере, – я тоже помогу господину Штаерману.

Три человека отделились от толпы и стали медленно взбираться по трапу. Впереди выступал высокий еврей, следом пыхтел Штаерман, которого снизу подпирал юноша.

– Стойте, господа, прошу вас! – с неожиданной мольбой в голосе воззвал Гильбо, но было уже поздно.

Из рубки выскочили два человека с автоматами наперевес. Первая же очередь скосила всех троих – высокий еврей с прошитой пулями грудью завалился назад, сбив с ног Штаермана, который, подобно старой тряпичной кукле, медленно опрокинулся вниз и застрял между перилами трапа. Юноша был ранен в руку и плечо – на его свитере быстро расплывались крупные кровавые пятна. Он катился по ступеням, пытаясь зацепиться и замедлить падение, и отчаянно вопил.

Еще одна очередь была пущена поверх голов собравшейся толпы и ушла в океан. Через мгновение началась страшная паника – пассажиры заметались по палубам. Одни бросились вниз в каюты, другие поспешили укрыться за первыми попавшимися дверями, третьи устремились на корму.

Стрельбы больше не было, но откуда-то появилось полтора десятка вооруженных автоматами людей, среди которых находились даже две женщины средних лет.

– Все по каютам! – громко командовали эти люди. – Всем немедленно разойтись по каютам!

Сильверстоун вышел на мостик и приблизился к стоявшему в оцепенении капитану Гильбо.

– Ночной туман давно рассеялся, так что, с вашего позволения, я переставил ручку машинного телеграфа на «полный вперед».

– Зачем вы убили этих людей? – глухо спросил француз, глядя на распростертые внизу тела.

– Занимайтесь своими прямыми обязанностями, – холодно заметил англичанин и, знаком подозвав двоих агентов, кивнул им на трупы. – Выкиньте это акулам.

– Молодой еще жив.

Сильверстоун спустился по трапу, аккуратно перешагнул через тела обоих евреев и приблизился к юноше в окровавленном свитере. Тот сидел, привалившись спиной к стенке, и с таким испугом следил за приближением англичанина, что даже перестал стонать.

– Как твое имя?

– Исаак Фрейндлих.

Сильверстоун повернулся к своим агентам и щелкнул пальцами:

– Тогда и его за борт!

«Бретань» превратилась в плавучую тюрьму. Все пассажиры первой и второй палубы были изолированы в своих каютах, а вдоль пустых коридоров прохаживались периодически сменяемые вооруженные автоматами охранники, единственным развлечением которых был плач или заунывные звуки еврейских молитв, доносившиеся из-за запертых снаружи дверей.

Большая часть из сорока человек команды тоже была заперта в своих кубриках. Капитан Гильбо пользовался относительной свободой, но находился под постоянным присмотром второго помощника Лефевра.

Насколько же отличалась эта страшная атмосфера обратного плавания от той, которая была вначале, когда вырвавшиеся из Европы люди всерьез поверили в спасение! Тогда царило веселье, звучала музыка, строились планы, кипела жизнь, – теперь это был пароход смертников, где каждый из пассажиров или в глубине души еще продолжал надеяться на чудо, или начинал готовиться к самому худшему. Уже на следующий день после захвата корабля произошло первое самоубийство–в своей каюте повесился один из бывших узников немецкого концлагеря, – но об этом стало известно только капитану Гильбо и Сильверстоуну.

Эмилия и Берта, проводя целые дни вдвоем, разговаривали очень мало. Особенно страдала Берта, которая оказалась разлучена с Морисом, чья каюта первого класса находилась палубой выше. Эмилия никогда не была особенно религиозной, но именно теперь, видя по утрам заплаканную дочь или слыша ее ночные стоны и вздохи, принялась вспоминать все, что когда-либо слышала о бессмертии души.

Она рассказала дочери о том знаменитом спиритическом сеансе, который ныне покойный Рудольф Штайнер когда-то провел в салоне графини Хаммерсфильд и на котором Эмилия услышала голос своей убитой подруги. Кстати, об этом случае в свое время писали венские газеты. Разумеется, она не стала упоминать о том, кому, если верить словам Вульфа, на самом деле принадлежал тот голос.

Но Берта Слушала довольно рассеянно.

– Ах, мамочка, – только и вздохнула она, – я не хочу слышать голос мертвого Мориса, я хочу слышать его живого! Мы так мало были вместе… – И она снова разрыдалась.

Эмилия поспешно пересела на ее койку, обняла дочь и принялась задумчиво целовать ее склоненную голову. При этом ее заботила одна не высказанная доселе мысль, которая при любых других обстоятельствах могла бы показаться непристойной, однако сейчас, когда впереди ждали только ужас и мрак, была на редкость уместна.

– Скажи, – вдруг спросила Эмилия, когда дочь понемногу начала успокаиваться, – а в тот вечер, когда Морис сделал тебе предложение, между вами ничего не было?

Берта отрицательно покачала головой.

– А тебе бы этого хотелось?

Эмилия почувствовала, как дочь напряглась и затихла.

– Ну же, говори, глупышка, не стесняйся.

– Не знаю… наверное, да.

– Тогда я постараюсь устроить ваше свидание!

Эмилия решительно отстранила дочь и, подойдя к двери каюты, принялась громко колотить, подзывая охранника.

– Чего надо? – окликнули ее из коридора.

– Я должна поговорить с вашим начальником! Не знаю, как вы его теперь называете, но когда-то он носил имя Льюиса Сильверстоуна!