– Я тоже так думаю, – согласился Баррали, поигрывая ручкой своей трости. Он был сильно обеспокоен и ощущал, что Маурицио был лишь первым из них, кого это дело ударило с такой жестокостью. И он также знал, откуда исходила эта угроза: из прошлого.
– Не сочтите меня сумасшедшим, но Ниедду присутствовал на месте преступления в восемьдесят шестом. Он видел то убийство, хотя был очень молод.
– Что ты хочешь сказать? – спросила Раис.
– Что все идет оттуда. Все это зло, все это беспокойство исходит из прошлого. Как будто эти старые случаи породили достаточно хаоса, чтобы нарушить равновесие даже в ближайшие годы.
– Прости, я не понимаю, – смешалась Раис.
– Некоторые, более поверхностные, сказали бы, что это проклятие, – попытался объяснить ей Морено. – Я считаю, что убийство нарушает жизненный баланс, и, если этот баланс каким-то образом не восстанавливается, отсутствие справедливости создает хаотические волны, которые катятся по жизни всех нас: полицейских и жертв. Необезвреженное зло порождает еще больше зла на бесконечной спирали.
– Хорошо, ладно, – сказала Мара, кивая в знак согласия.
– Не смотри на меня так. Я не выжил из ума, Раис. И если ты думаешь, что я ошибаюсь, к сожалению, ты переосмыслишь эти слова, потому что Маурицио всего лишь первый, – сказал Баррали, заволновавшись. – Я буду ждать вас в машине.
Два инспектора смотрели, как он уходит к автомобилю Мары.
– Ты слышала? У нас тут философ. Ницше под сардинским соусом, – прокомментировала Раис.
Кроче не хватило смелости сказать ей, что, по ее мнению, Баррали прав. Она чувствовала кожей негативную силу, созданную смертью Долорес: это было похоже на ток, которым она, казалось, была пропитана.
– Мы потеряли ценного союзника и друга, – сказала Ева.
– Я бы сосредоточилась на этом. Единственный способ попрощаться с ним – закрыть эту историю раз и навсегда.
– В этом нет никаких сомнений, – ответила Раис, наблюдая, как криминалисты выходят из дома, освобождая место сотрудникам похоронной службы. – Сначала Долорес, потом Деидда в больнице, а теперь Ниедду… Счет становится все более и более солидным.
Кроче кивнула. Она вспоминала историю Морено начиная с первого убийства, совершенного в 1961 году. «Все началось оттуда», – размышляла она.
«Необезвреженное зло порождает еще больше зла на бесконечной спирали», – сказал Морено. Ева не могла не согласиться: если они хотят остановить жестокий хаос, ворвавшийся в их жизнь, необходимо очиститься от зла, породившего этот раскол. А для этого им нужно найти настоящего убийцу Долорес Мурджа.
Глава 104
Кафе «Духи», вал Сен-Реми, Кальяри
Сказать, что именно смерть Майи стала причиной разлада между ними, было бы неправильно. Что-то сломалось навсегда еще раньше, когда врачи диагностировали у малышки рак. Остеосаркома высокой степени злокачественности: окончательный приговор. Ева поняла, что что-то не так, поскольку в течение нескольких дней Майя просыпалась с синяками и отеками, которые они с Марко не могли объяснить: как будто кто-то избил ее ночью или бросил с кровати на пол. Когда к ней приходили врачи, одного их взгляда было достаточно, чтобы Ева почувствовала, как у нее вырывают душу. Через несколько дней начались боли. Мучительные, непрерывные.
– Как будто собака грызет мне кости, – говорила девочка.
В возрасте шести лет Майя перенесла первую ампутацию и начала курс химиотерапии. Когда специалист показал ей результаты лучевой диагностики, Ева подумала о «розе пустыни», минерале, формирующемся под действием песка и ветра в засушливых районах; все выглядело так, словно у ее дочери скопление кристаллов вокруг легких и других частей тела. Когда педиатр посоветовал ей начать курс онкопсихологии, Ева поняла, что надежды на выздоровление нет.
Именно в этот момент ее отношения с мужем оборвались: Ева не хотела мириться с судьбой дочки и продолжала жить в отрицании, упрямо надеясь, что Майю вылечат. Марко понимал, что отказ от истинной природы болезни и жизнь в пузыре иллюзии причинят еще больше вреда и боли, в первую очередь ребенку.
Ева взяла отпуск и сопровождала Майю на протяжении всего этого испытания, не оставляя одну ни на секунду. Ее отношения с дочкой стали почти одержимыми. Через восемь месяцев после постановки диагноза хирурги были вынуждены ампутировать ей обе ноги. Однажды, когда Марко поднимал дочь, чтобы переложить из коляски в кроватку, он расплакался прямо перед ней. Ева вывела его из квартиры и буквально избила, приказав никогда больше не позволять себе слабость перед дочерью, если он не хочет, чтобы она мешала ему видеться с ней; эти слова увеличили расстояние между ними. Евы, в которую Марко влюбился и на которой женился, больше не существовало – она была подавлена Евой-матерью, опьяненной болью и гневом на все и всех.
Ожидая его в кафе «Духи», на самой красивой панорамной террасе города, откуда открывался вид на весь Кальяри и его залив с вала Сен-Реми, Ева мысленно возвращалась к тем дням безоговорочного страдания; ее реакция исходила из глубокого чувства вины: если Майя родилась с этой болезнью в организме, то каким-то образом виновата она, Ева. Она была ответственна за это. Боли были настолько сильными, что у маленькой девочки развилась зависимость от оксикодона, опиоида, столь же сильнодействующего, как морфин. Ночи сопровождались криками и плачем ребенка…
Инспектор закрыла глаза и заставила себя перестать мучить себя этими воспоминаниями.
– Ты меня удивила, – сказал Марко через несколько минут, садясь за стол под нарядной беседкой. – Я ожидал, что меня будут искать все, кроме тебя.
– Вчера я была большей стервой, чем обычно, – возразила Ева, пожимая плечами.
– Да здравствует искренность, – сказал он, улыбаясь. Остановил официантку и заказал себе напиток: сухой мартини. – Ты позвонила моему другу из криминалистики.
– Да, но я не поэтому попросила тебя о встрече.
– Нет?
Ева сделала глоток и слегка покачала головой.
– Ты хотела извиниться передо мной?
– Нет, я еще не достигла такого уровня совершенства.
Марко улыбнулся:
– Могу ли я тогда спросить, что заставило тебя передумать?
– Один из детективов, с которым я здесь работала, покончил жизнь самоубийством прошлой ночью.
Марко изогнул бровь.
– Подожди секунду: ты стреляешь в какую-то женщину, твой коллега кончает жизнь самоубийством, фотографии мертвой девушки у тебя на стене… Что, черт возьми, происходит, Ева?
– Не знаю, но это не главное.
– Что тогда?
– Уход этого человека заставил меня задуматься о многом и о нас тоже. Есть несколько вещей, над которыми мы по-настоящему не задумывались… вернее, я не задумывалась.
– Например, то, почему ты не пришла на похороны дочери?
Ева ждала этого удара, но не предполагала, что он причинит ей такую боль.
– Например, – только и сказала она, а ее сердце обливалось кровью.
Официантка принесла Марко напиток. Он расплатился и сказал жене, что предпочитает говорить в более тихом месте. Они вышли к валу и сели на скамейку.
– Все женщины в заведении пожирали тебя глазами. Ты хорошо выглядишь.
– Спасибо.
– Мне можешь не лгать. Я знаю, что нельзя сказать то же самое обо мне: меня можно на помойку выкидывать. Честно говоря, я не очень заинтересована в том, чтобы производить хорошее впечатление.
– Я знаю, но ты должна идти вперед, ты должна оставить это…
– Марко, я говорю это не для того, чтобы возразить тебе или обидеть тебя, но каким бы умным ты ни был, ты не сможешь проникнуть в голову матери. Ты не можешь понять, каково это. Я прекрасно знаю, что Майя была и твоей дочерью, но не хочу идти вперед. По крайней мере, одна не хочу. В том смысле, что если я и пойду вперед, то вместе с ней. С памятью о ней.
– Зачем ты тогда покрасила волосы?
– Попытка провалилась. Я думала, что смогу обмануть себя. Но сразу поняла, что это так не работает, – и поняла именно в те дни, когда, как это ни парадоксально, была так близка к смерти.
