– А пора, пора вам, государыня, в монастырь. Полно царство мутить! Нам были бы здоровы отцы наши государи Иван да Петр, а без вас пусто не будет!
Софья прикусила язык… К счастью, дерзкие голоса были заглушены общим хором перепуганного народа:
– Как можно из царства вон идти? Мы за государей головы свои положим!
Обошлось на сей раз. Спор закончился обещанием правительницы потрафить и раскольникам, и тем, кто придерживался новой веры.
А ночью в Софьиных палатах снова собрались те же лица: Сильвестр, да князь Василий, да Федор Шакловитый. И решено было, что князь Хованский, за которым стоят все стрельцы-раскольники, стал слишком опасен, а потому государыня-царевна в услугах его более не нуждается…
Тут Сильвестр Медведев несколько приуныл. Не потому, что настолько уж по нраву был ему хитрющий Тараруй или тошно было наблюдать, как отрекается Софья от человека, которому обязана властью. Просто падение Хованского было связано со стремительным возвышением, вернее, взлетом Федьки Шакловитого. Именно он подсказал Софье воспользоваться тем же оружием, которое уже один раз сослужило ей службу: самой устроить против себя заговор. Во дворец подбросили подметное письмо, якобы писанное стрельцами и посадскими людьми, коим стало сведомо, что Хованский собирается убить обоих царей, царицу Наталью, патриарха и архиереев, одну из царевен взять за своего сына, а остальных постричь в монастыри, а вдобавок поубивать всех думных людей, которые стоят против старой веры.
Подсказка Федькина была хороша, Сильвестру впору волосы рвать, что не ему догадка сия пришла в голову. Эх, перещеголял его ученик, худородный ярыжка, площадной дьяк Шакловитый, по всем статьям перещеголял! Похоже, та же мысль явилась и князю Василию Васильевичу, который тоже ревниво и завистливо поглядывал на оживленно разговаривающих Федора и Софью. А вскоре Сильвестру стало ясно, что и ученица его, царевна Софья, тоже обошла своего учителя. Ибо она немедля велела царскому семейству уезжать вон из Москвы, собралась и сама, а напоследок написала письма в стрелецкие полки, где весь майский мятеж, организованный Хованским, объявила делом воровским и разбойным. То есть она сняла с себя всякую обязанность быть благодарной Тарарую – и признала его своим давним врагом, который заслуживает теперь только смерти.
Спустя несколько дней – как раз в день именин Софьи, 17 сентября, – Хованский и сын его были казнены при Московской большой дороге. Федька Шакловитый зачитал доклад по делу Хованского перед боярской думой, созванной по такому случаю, и получил звание начальника Стрелецкого приказа. Ну а Сильвестр… Сильвестру не оставалось ничего другого, как признать себя окончательно побежденным и в день, когда праздновались именины Веры, Надежды, Любови и матери их Мудрости (имя София по-гречески означает мудрость), сложить таковые вирши:
Премудра ты, как истинная мудрость,Не зря Софией названа, царевна.Добра, прекрасна, рассудительна в словах,Пролей же блага на народ душевно!
Вирши оказались изрядно неуклюжими, Сильвестру доводилось слагать и получше, но куда хуже, что он не смог скрыть насмешку, которая сквозила в каждой строке. Заметила ее Софья или нет, то неведомо, она и слова не сказала, однако ее отношение к Сильвестру стало весьма прохладным. Больше он не был вхож в любое время дня (не стоит говорить о ночи, ибо время их ночей давно уже иссякло!) в палаты государыни-царевны и все больше пребывал на Печатном дворе или в монастыре, то взирая на ночные светила, то углубляясь в высокие философствования, которые немало утешали его в разочарованиях чисто земных. Во дворце он бывал редко, лишь по вызову правительницы, но все же достаточно часто, чтобы знать о последних новостях.
Судя по всему, князь Василий Васильевич вполне примирился с тем, что благосклонность правительницы он принужден делить с Федором Шакловитым. Тем паче что Софья твердо следовала принципу того же приснопамятного Цицерона: Suum cuique, каждому свое. Федька властвовал в ее постели, потому что мужской силе этого крючконосого, невысокого, стремительного, словно хищная птица, и с хищными же зелеными глазами красавца мог бы позавидовать целый табун отборных жеребцов. Однако… однако он владел только телом царевны. Самые ближние к Софье люди знали, что она мечтает продлить срок своего регентства, женив Ивана Алексеевича и добившись рождения наследника, которого тоже могла бы опекать, а рядом с собой на престоле намерена видеть мужчину, мужа, человека, который вполне может стать достойным имени русского государя в том случае, если что-нибудь случится и с Иваном (у того уж давно на челе стояла печать: «Не жилец!»), и с Петром (этот славился своим здоровьем, однако все мы под Богом ходим, не так ли?). Конечно, таким мужчиной, таким мужем мог быть только родовитый и прославленный князь Василий Васильевич Голицын.
Софья не оставляла надежд отправить жену его, княгиню Евдокию, в монастырь, а пока почетные и весьма хлебные звания и должности сыпались на Голицына, как из рога изобилия. В звании наместника новгородского и ближнего боярина он ведал сношением с иностранными державами, а также заправлял Рейтарским, Владимирским, Судным, Пушкарским, Малороссийским, Смоленским, Новгородским и Устюжским приказами. Спустя год после майского мятежа ему был пожалован титул «Царственной большой печати и государственных великих посольских дел оберегателя». Причем Голицыну на новых постах даже удалось добиться некоторых успехов. Он заключил вечный мир с Польшей, и с тех пор Киев, который раньше только считался принадлежащим России, окончательно перешел в ее власть.
И тут Софья совершила ошибку. Желая еще более возвысить имя Голицына, она снарядила его руководить русским войском, которое отправилось воевать Крым…
Увы, не требовалось услуг прорицателей, чтобы предречь печальную участь предпринятого похода. Удивительно, конечно, что рассудительность и умение предвидеть события на сей раз изменили Софье, – она отправила своего возлюбленного князя на заведомо провальное дело. Никому не был по душе поход, а перед отправлением русского войска в воротах хором князя был найден гроб с надписью: то же самое ждет-де его в случае неудачи похода. А потом в сани Голицына бросился неизвестный с ножом. Но слуги схватили его; и преступника после пытки (и никому не было ведомо, что он сказал, кто его прислал и кто вооружил ножом его руку) чуть ли не украдкой казнили на тюремном дворе.
Софья призадумалась. Положение ее стало казаться ей ненадежным. И власть, за которую она держалась обеими руками, словно бы начала вырываться из ее жадных объятий.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
