…Она думала, то пробуждение, то утро было самым страшным? Теперь у нее не будет других!
Стрельцы бежали к Петру полк за полком, а попытки Софьи примириться с братом не знали успеха. Патриарх Иоаким откровенно предал правительницу: поехал к Петру якобы за миром, да так и остался в Троице, заявив, что всегда поддерживал молодого царя, а Софье-де пора в монастырь. Да, уходили все, кто не был слишком крепкими узами связан с Софьей.
Тогда она решила сама пойти к Троице, чтобы помириться с Петром. Но и он, и его советники отлично сознавали, что ее встреча со стрельцами может все переменить. Слишком сильным было обаяние ее личности – женщины, государыни, повязанной с ними круговой порукой давнего майского мятежа и хованщины (такое название в истории получило время, когда стрельцы беспрекословно подчинялись Ивану Хованскому). Поэтому ей не позволили даже близко подойти к Троице.
Возле Воздвиженского ее остановил князь Троекуров, верхом ожидавший ее у обочины. Спешился неохотно.
– Воротись в Москву, царевна, – сказал угрюмо, не глядя в глаза и воротя щекастую рожу, как будто от больной, немытой нищенки. Даже и слово «царевна» в его устах отчего-то звучало оскорблением, словно непотребной девкой назвал. – Не то…
– Ты не забыл ли, пес, с кем говоришь? – так и взвился стоящий на полшага позади Софьи Федор, сжимая рукоять нагайки и, по всему, испытывая сильнейшее желание пустить ее в ход. – Опамятуйся!
– Ты сам пес поганый и приблудный, – вызверился Троекуров, без особенной, впрочем, злости, словно и впрямь на ошалелую дворняжку. – А ты, царевна, меня послушай, я ж тебя еще вон с каких пор помню, – показал он рукой чуть выше земли. – Возвращайся в Москву да сиди там безвылазно, а придет царь, в ножки к нему пади и бейся лбом о землю, может, тогда он тебя простит, помилует, в монастырь с миром отпустит, а не поставит голышом посреди площади под кнут, чтоб со стыдного места лоскутами кожу драли.
– Пес! – взвыл Федор, взмахнув нагайкой, и быть бы Троекурову едва ли не рассечену надвое, ибо Шакловитый был в сей забаве горазд непревзойденно, да лошадь испугалась крика – заиграла, отскочила, невольно заслонила боярина.
Тут охрана Троекурова ринулась вперед, тесня копьями Шакловитого, и он, как ни рвался, как ни ярился, принужден был сдержаться.
– Воротись в Москву, царевна, – уж в третий раз буркнул боярин, тяжело забираясь на лошадь-спасительницу. – Ежели придешь дерзновенно в Троицу, то с тобой поступлено будет нечестно.
И он уехал вместе со своей охраной.
А Софья еще какое-то время оставалась при дороге. Почему-то думала она лишь о том, что именно здесь, около Воздвиженского, три года назад срубили голову Ивану Хованскому, Тарарую, верному ей, царевне Софье. А она отдала его, сама отдала на расправу…
Тогда еще Софья не знала, что самого верного – и самого любимого – ей тоже предстоит отдать.
1 сентября в Москву явились от Троицы стрелецкие полковники с требованием выдать Шакловитого, Медведева и других сторонников Софьи.
Она не поверила своим ушам и подняла переговорщиков на смех. Выбежала на крыльцо и принялась говорить с собравшимися внизу стрельцами о том, как верен ей Шакловитый, скольким она ему обязана. Но те-то ничем не были обязаны Шакловитому, а потому мертвое молчание послужило ей ответом.
Слишком серьезные силы собрались в то время у Троицы, чтобы каждый из стрельцов не задумался прежде всего о своей участи. Даже судьба царевны уже никого не волновала, что ж говорить о Шакловитом… Сначала они молчали, но спустя несколько дней уже сами лезли в Кремль нахрапом, требуя выдачи Федора «как главного зачинщика бунта и смертного убийства».
Сильвестр Медведев узнав об этом, ударился в бега, но далеко уйти ему не удалось.
Не удалось Софье спасти и Федора – прежде всего потому, что он сам не захотел спасаться. Надеялся купить своей жизнью ей прощение.
Ему это тоже не удалось, но в то сентябрьское студеное утро Федор Леонтьевич крепко надеялся, что жертва его будет не напрасной. Его уже причастили и соборовали, словно покойника, и царевна, дав ему в руки образ Пресвятой Девы (такой же, какой она дала три года назад Ивану Нарышкину!), в последний раз поцеловала его в лоб – как целуют покойника. Шакловитый выдержал два дня неистовых, бессмысленных пыток, в которых участвовал и сам Петр – подрастающий орел, вернее, стервятник! – прежде чем его вывели на обочину Московской дороги да срубили голову топором. А спустя год на том же самом месте был казнен, после тюремного заключения и пыток, Сильвестр Медведев: «За его воровство, и измену, и за возмущение к бунту».
Князь Василий Голицын, единственный из всех бояр, сначала не пошел на поклон к новому царю, уехал в свою подмосковную, но в конце концов отправился-таки в Троицу. Последнее унижение было для него напрасным: с полпути его завернули в ссылку, в Пустозерск. В дороге его нагнал посланник от Софьи – с последним, утешительным письмом и деньгами. Это было все, что она могла сделать в память давней любви. Позднее она узнала, что дальше Мезени Голицын не уехал за тяготами и дальностью пути. Там ее князь и остался избывать свой ссыльный век.
А сама Софья…
Софью царь Петр отправил в Новодевичий монастырь. Убить ее было нельзя, да и наказать слишком строго невозможно: жди тогда набата и бунта стрелецкого, она все-таки правительница была, царевна. Петр это прекрасно понимал, знал, какую буйную, неуправляемую силу пытается сдержать в своих руках. Он только и ждал случая, чтобы уничтожить стрелецкое сословие как таковое, только и искал возможности окончательно уничтожить старшую сестру, которая так долго отстраняла его от желанной власти. Однако повода для сего у него никак не находилось. Если бы хоть какой-нибудь заговор устроили… Но не устраивалось никакого заговора, хоть ты тресни! И даже попытку нескольких стрельцов подрыть подкоп в келью царевны раскрыли слишком рано: они только-только начали рыть, сама же Софья об их попытке и вовсе не знала. Петр потом сильно гневался, что копателей переловили преждевременно, не дали им дорыться до монастыря. Слишком ретивых служивых, которые схватили стрельцов, казнили вместе с ними.
И тогда Петр, прилежный ученик – он ведь и в самом деле учился всему, чему мог, где мог и у кого мог, благодаря чему и стал великим государем, – вспомнил урок того кровавого майского дня. Вспомнил уроки старшей сестры по устройству стрелецких бунтов…
В 1698 году Петр уехал за границу, оставив у власти князя-кесаря Федора Ромодановского. В это время четыре стрелецких полка взбунтовались тяжелыми условиями службы. Полковники связались с постельницами и другими прислужницами Софьи. После этого в полках начали читать письмо царевны с призывом ко всем стрельцам прийти в Москву, чтобы поставить ее снова на царство. Никому и в голову не всходило поразмыслить, подлинное это письмо или подложное, зато всем было известно, что бывшая правительница тосковала в заточении. Уж наверное, она хотела выбраться на волю и воротиться на трон!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
