– Не могу поверить, что ты смогла сделать что-то подобное, после всего, что нам пришлось пережить, – сердито продолжала София. – О чем ты думала?
Катрин проглотила комок в горле.
– Я тебе говорю, Сильви – моя подруга. Мне нужны друзья – я не такая, как ты. И в любом случае я ей доверяю.
– Никому нельзя доверять. Ты, наверное, должна это понимать.
– Ты говоришь ужасные вещи! Но это так похоже на тебя, на тебя такую, какой ты стала сейчас. Но я не буду такой – не буду! Я не вынесу даже мысли, что мои друзья будут говорить обо мне…
– О Катрин, ты что – не понимаешь? – София вдруг стала больше печальной, чем гневной. – Я не говорю, что Сильви предаст тебя. Я ни на миг не допускаю этого. Но одно неосторожное слово – и все. Если она скажет кому-то еще – хотя бы своей матери, а та скажет еще кому-то, – все будут знать, что у Картре есть «кошачьи усы».
Катрин выглядела немного удрученной, но по-прежнему держалась вызывающе.
– Ну и что? Кто же скажет немцам? Их все ненавидят.
София вздохнула. Она не хотела говорить сестре правду, которую знала, – было достаточно много островитян, которые могли бы донести немцам либо в надежде выиграть от этого что-нибудь или, хуже того, из зависти или злости. Это была недобрая мысль, и Софии не хотелось опровергать невинную веру Катрин в окружавших их людей, но все же это надо было сделать. Надо было довести до ума Катрин, какими беззащитными были они – две девочки, живущие одни. И все же, если уж дело было сделано, то говорить о чем бы то ни было поздно.
– Смотри же, запомни, что больше ты никому не должна говорить об этом, – устало сказала София. – Если все пойдет успешно, война скоро закончится, и мы сможем вернуться к нормальной жизни. Но пока этого нет, пожалуйста, не выбалтывай ни своим друзьям, ни кому-то еще о таких вещах, как наше радио.
Катрин кивнула. Она не хотела ссориться с Софией. Бог знает, а может, она – единственный родной ей человек.
– Мне так жаль, София, я не подумала. Но… нам не надо избавляться от приемника, а? Я вполне уверена, что Сильви не вымолвит ни слова.
София сморщилась и посмотрела на часы. Радио было такой ценностью – единственной связью с внешним миром.
– Ну хорошо, во всяком случае, не сегодня, – согласилась она.
В ту ночь начали садиться союзнические самолеты. Они волна за волной пролетали над Джерси по пути к французскому берегу. Ночная тишина разорвалась стрельбой. Некоторое время две девушки стояли у окна и наблюдали, а потом, когда все угомонилось, пошли спать, хотя сон не шел – так они были взволнованы.
Наконец-то! София все думала и думала. Теперь уже наверняка все скоро закончится. Но война шла уже столько лет, что нормальная жизнь казалась ей далекой мечтой.
Не будет ли слишком поздно для меня пойти учиться в музыкальный колледж? – думала она, почти ненавидя себя за такие жалкие мысли, в то время как мужчины сражаются и умирают, а ее родители все еще в плену. И все же чувство вины не умаляло значения утраченных грез о будущем. У нее похитили целый пласт юности. Внезапно Софии захотелось плакать без всякой причины, как раньше делала Катрин.
По дороге мчались мотоциклы, голоса что-то кричали друг другу по-немецки, через некоторое время возобновилась пальба. София шепотом читала молитву Богу, в которого почти не верила, потом натянула простыню на голову и еще раз тщетно попыталась уснуть.
В течение всех летних месяцев союзники продвигались по Франции, освобождая города и деревни, которые долгих четыре года были под немецким каблуком. Но на Джерси дела пошли хуже, чем раньше. Гитлер, решивший не отдавать хотя бы один маленький кусочек Великобритании, который все еще оккупировал, пригнал на остров еще батальон. По мере того как раненых немцев эвакуировали из Франции, на Джерси становилось все больше ртов, которых надо было кормить, и все меньше тех, кто мог обеспечить пропитание. Французские порты на канале сдавались один за другим, и линия обеспечения была нарушена. Пищу больше невозможно было доставлять из внешнего мира, и Джерси должен был существовать за счет того, что мог произвести сам.
София, отчаянно стараясь добыть еду для себя и Катрин, проклинала непреклонность Гитлера. Он что, не понимает, что в конце концов ему придется сдаться, так почему бы не сделать это сейчас? Но, конечно, он же не ест хлеб пополам с шелухой и не радуется ему, он же не пьет чай из листьев смородины, ему же не приходится обходиться без мыла и лекарств. Его никто не принуждает жить без малейших удобств, без которых не стоит жить, и так – целых четыре года. А теперь им еще придется голодать. Черчилль тоже хорош. Он решил взять немцев измором, а это означало голод и для островитян.
Неизбежно стали ухудшаться нравы, и порой люди проявляли снисходительность к физическому насилию не только по отношению к немецким оккупационным войскам.
Однажды сентябрьским днем Катрин пришла из школы с длинной царапиной на щеке и в разорванной тоненькой, как крылышко пчелки, блузке. Она переодела блузку до прихода Софии с работы, но, как ни старалась, не смогла скрыть царапину, и София тут же заметила ее.
– Чем ты, в самом деле, занималась, Катрин?
Катрин слегка покраснела.
– Ничем особенно. Просто это кошка, Джин Пинел.
– Ты хочешь сказать, она это сделала нарочно? Но почему? – спросила София.
Катрин покраснела еще больше.
– Она думает, что я увела ее дружка.
– А ты увела?
– Конечно нет! По крайней мере я не крала его – он и не принадлежит ей!
Губы Софии дернулись. Она думала, сколько времени пройдет, пока Катрин начнет интересоваться мальчиками.
– Ну и кто же это? – спросила она.
– Вэлес Паттерсон. Он уже сто лет мне нравится, и я думала, что тоже нравлюсь ему, но боялась надеяться. А вчера вечером он ждал меня после уроков. Он спросил, не хочу ли я немного орехов, и мы ели их, когда мимо проходила Джин. Она ничего не сказала, но сегодня во время ланча наехала на меня.
– А ты что сделала?
– О, не так уж много! Я слишком удивилась. Но я оттаскала ее за волосы – ты же знаешь, у нее косы, так что это было очень просто. Мы остановились еще до того, как появилась классная руководительница. Она пришла в ярость, когда услышала, что здесь замешан мальчик. Она сказала, что из нас обеих ничего путного не получится, и после уроков задержала нас на полчаса. Но когда мы вышли, Вэлес ждал снаружи. И он проводил домой меня! – Катрин триумфально захихикала.
– О, ради Бога! – сурово сказала София, но когда она подала пустой суп – единственное, что она могла приготовить на сегодняшний ужин, – то улыбнулась. Ее маленькая сестричка быстро училась всему!
