течения, возглавил Народное единство — коалицию левых партий. Во время предвыборной кампании Неруда был его доверенным лицом.
Он помогал Альенде, пересекая страну на поезде с севера на юг и воодушевляя людей, которые собирались на каждой станции — от маленьких поселков, затерянных среди прибрежного песка и соли, до темнеющих под нескончаемым дождем деревень, — чтобы послушать пламенные речи поэта. Несколько раз Альенде сопровождал Виктор Далмау, официально как врач, но на самом деле как партнер по шахматам, — единственное развлечение, которое позволял себе кандидат, поскольку ни ковбойских фильмов, ни какого-то иного средства, чтобы расслабиться, в поездах не имелось. Альенде был такой энергичный, решительный и неутомимый, что его помощники работали по очереди. Виктору отводились поздние ночные часы, когда уставшему кандидату хотелось отвлечься и забыть о шуме толпы и звуках собственного голоса, погрузившись в шахматную партию, которая порой длилась до рассвета или даже была отложена до следующей ночи. Спал Альенде очень мало, но использовал любую паузу, чтобы вздремнуть сидя, минут десять то тут, то там, после чего просыпался свежий, будто только что принял душ. Держался он очень прямо, ходил с поднятой головой, словно готовясь к бою, говорил хорошо поставленным голосом с красноречием образованного человека, сдерживая жестикуляцию, обладал быстрой работой мысли и никогда не изменял своим убеждениям. За свою долгую карьеру политика он изучил Чили, как собственный двор, и всегда верил в то, что страна может прийти к социализму через мирную революцию. Кое-кто из его единомышленников, опираясь на кубинский вариант, утверждал, что революция не может быть мирной, невозможно сбросить американский империализм по-доброму, этого можно достичь только путем вооруженной борьбы, но для Альенде революция вполне умещалась в рамки устойчивой демократии его родины, конституцию которой он уважал. Он до конца продолжал верить, будто главное в том, чтобы донести, объяснить, предложить и призвать рабочий народ встать во весь рост и взять свою судьбу в собственные руки. Однако он прекрасно знал, какой властью обладают его противники. На публике он держался с достоинством, и от этого, возможно, казался немного напыщенным; враги называли его высокомерным, но в частной жизни это был простой, веселый человек. Альенде всегда держал слово; он не допускал для себя предательства, и в конечном счете именно это его и погубило.
Гражданская война в Испании застала Виктора совсем молодым; он сражался на стороне республиканцев, работал и за это оказался в изгнании, приняв идеологию своих единомышленников, не задавая вопросов. В Чили он придерживался принципа невмешательства в политику, в соответствии с требованиями к беженцам «Виннипега», и не состоял ни в одной партии, но дружба с Сальвадором Альенде придала его идеям такую же ясность, с какой Гражданская война определила его чувства. Виктор восхищался им как политиком и, с некоторыми оговорками, как личностью. Образ лидера социалистов вступал у Альенде в противоречие с его буржуазными привычками, дорогими костюмами и страстью к изысканным вещам, его окружавшим: от правительственных подарков, преподнесенных от души, до произведений искусства лучших художников Латинской Америки. Картины, скульптуры, рукописные автографы, предметы доколумбовой эпохи — все это было разграблено и исчезло в последний день его жизни. Он был также падок и на красивых женщин, выделяя их в толпе с первого взгляда, а сам, в свою очередь, привлекал их личными качествами и тем, что был представителем власти. Эти две его слабости раздражали Виктора, и однажды он сказал об этом Росер.
— Не придирайся, Виктор! Альенде — это не Ганди[32], — ответила она.
Они оба голосовали за него, и оба в глубине души не верили, что он выиграет. Сам Альенде в этом сомневался, но в сентябре он победил своих соперников с незначительным перевесом. Поскольку абсолютное большинство набрано не было, конгресс должен был присудить победу кандидату с наилучшим результатом по количеству голосов. Весь мир следил за Чили, глядя на продолговатое пятнышко на карте, бросившее вызов общепринятому порядку.
Сторонники утопической теории социалистической революции демократическим путем не стали ждать решения конгресса: толпы людей вышли на улицы, чтобы отпраздновать долгожданную победу. Нарядно одетые, они двигались в колонне целыми семьями, включая стариков и детей, и пели песни, пребывая в эйфории, словно стали свидетелями чуда, причем за время шествия не произошло ни одного конфликта, словно все каким-то таинственным образом договорились между собой поддерживать дисциплину. Виктор, Росер и Марсель шли в толпе людей, размахивая флагами, и вместе со всеми пели «Единый народ никогда не победить»[33]. Карме с ними не пошла, поскольку в восемьдесят пять лет у нее уже не было достаточно сил, чтобы воодушевляться такими непостоянными вещами, как политика, — так она говорила, и она действительно выходила на улицу совсем мало, только в связи с заботами о Джорди Молине, который болел, старел и не имел ни малейшего желания выбираться из дому. Он сохранял молодость души, пока не потерял свой бар. «Виннипег», который за годы своего существования превратился в одно из знаковых мест в городе, исчез, когда перестраивали квартал, и на его месте возвели два многоэтажных дома, две башни, которые, по словам Молине, обязательно рухнут во время ближайшего землетрясения. Карме, напротив, чувствовала себя здоровой и энергичной, как всегда. Она уменьшилась в размерах и была похожа на птицу без оперения: скелет, обтянутый кожей, остатки волос на голове и неизменная сигарета в зубах. Неутомимая, деловитая и суховатая в выражении чувств, которые хранила в тайниках своей души, она сама выполняла всю домашнюю работу и ухаживала за Джорди, как за больным ребенком. Оба собирались насладиться зрелищем победы на выборах по телевизору, с бутылкой красного вина и деревенской ветчиной. Они увидели колонны людей с плакатами и факелами, охваченных ликованием и надеждой.
— Мы пережили то же самое в Испании, Джорди. Тебя там не было в тридцать шестом, но говорю тебе, там было точно так же. Дай бог, чтобы здесь не кончилось так же плохо, как там, — только и сказала Карме.
Было уже за полночь, когда толпа на улице начала рассеиваться и Далмау столкнулись с Фелипе дель Соларом; тот был в своем неизменном пиджаке из верблюжьей шерсти и в замшевых брюках горчичного цвета. Они обнялись, как старые друзья, каковыми они когда-то и были, Виктор — потный и охрипший от крика, и Фелипе — безупречный, пахнущий лавандой, демонстрирующий безразличие, которое вырабатывал в себе больше двадцати лет. Фелипе одевался в Лондоне, куда ездил пару раз в год; британская сырость действовала на него прекрасно. С ним была Хуана Нанкучео, которую
