изучил случай в Вальпараисо и день за днем скрупулезно отмечал в календаре состояние пациентки, которая прожила тридцать три дня. Ему снова стал сниться Лазарь, юный солдат, которого он спас от смерти на перроне Северного вокзала, незадолго до окончания Гражданской войны. Неотвязный кошмар о Лазаре, неподвижное сердце которого лежит на подносе, трансформировался в яркий сон, в котором у мальчика была открыта грудная клетка, и внутри билось совершенно здоровое сердце, с исходившими из него золотистыми лучами, как на изображении Святого сердца Иисуса.
Однажды Фелипе дель Солар пришел на консультацию к Виктору с жалобами на острую боль в груди. Никогда еще нога его не ступала в общественную больницу, он обращался только в частные клиники, однако репутация его друга заставила Фелипе решиться сменить богатый квартал на серую зону, где обитали люди иного класса.
— Когда уже у тебя будет собственная клиника? Только не надо разглагольствовать о том, что здоровье — это право каждого, а не привилегия избранных. Я это уже слышал, — сказал он вместо приветствия.
Фелипе не привык добывать номерок и сидеть в очереди на металлическом стуле. Виктор осмотрел его и, улыбаясь, сказал, что сердце у него здоровое, а в груди колет из-за нервного напряжения и непрестанного ощущения тревоги. Одеваясь, Фелипе заметил, что из-за политической ситуации половина населения Чили страдает нервным напряжением и ощущением тревоги; что же касается его самого, он-то как раз думал, что социалистическая революция, о которой столько кудахтали, так и не состоится, что правительство будет парализовано, поскольку погрязнет в разборках между партиями, которые его поддерживают, и продажными союзниками прежней власти.
— Если революция провалится, Фелипе, то не только потому, о чем ты сейчас сказал, но главным образом из-за махинаций ее врагов и вмешательства Вашингтона, — ответил Виктор.
— Но ведь нет же никаких принципиальных изменений!
— Ошибаешься. Изменения заметны уже сейчас. Альенде сорок лет вынашивал эти политические планы, а сейчас запустил их в жизнь.
— Одно дело планировать, другое — руководить. Ты посмотри на этот политический и социальный хаос в стране, на экономику, которая вот-вот окончательно обанкротится. У этих людей нет ни опыта, ни подготовки, они только и знают, что дискутировать, причем никогда и ни в чем не приходят к согласию, — ответил Фелипе.
— Зато оппозиционеры, наоборот, все вместе преследуют одну цель, так ведь? Скинуть правительство любой ценой. И они могут этого достичь, поскольку владеют огромными ресурсами при почти полном отсутствии угрызений совести, — раздраженно парировал Виктор.
Альенде стал воплощать в жизнь то, о чем он говорил во время предвыборной кампании: национализация меднорудной промышленности, передача государству предприятий и банков, экспроприация земли. Это встряхнуло всю страну. Реформы показали хорошие результаты в первые месяцы, однако из-за бесконтрольного движения денег инфляция взлетела так, что никто не знал, насколько дороже будет стоить хлеб завтра. Как и предполагал Фелипе дель Солар, правительственные партии грызлись между собой, предприятия, которыми управляли рабочие, функционировали плохо, производство вошло в пике, а продуманный саботаж оппозиции способствовал дестабилизации положения в стране. В семье Далмау больше всех сокрушалась Карме.
— Ходить за покупками — сплошное несчастье, Виктор, никогда не знаешь, найдешь ли что-нибудь. Только и думаешь что о продуктах. Джорди, ты же его знаешь, готовит он сам, но к старости стал такой пугливый и плаксивый, что носа не высовывает на улицу. А ведь в очереди за потрошеной курицей по официальной цене можно не один час простоять. Вот и приходится надолго оставлять его одного, а когда меня нет, он ужасно пугается. Это ж надо было приехать на край света, чтобы стоять в очереди за сигаретами!
— Ты слишком много куришь, мама. Не трать время, добывая сигареты.
— А я и не трачу, я плачу профессионалам.
— Каким профессионалам?
— Да ведь их покупают на черном рынке, сынок. А безработные парни или старики-пенсионеры за скромную плату готовы постоять за тебя в очереди.
— Альенде объяснил причины дефицита. Думаю, вы видели по телевизору.
— И по радио тоже слышала сто раз. Якобы у народа впервые есть средства делать покупки, но предприниматели этому мешают, поскольку предпочитают разориться, чтобы посеять таким образом всеобщее недовольство. Бла, бла, бла… Ты помнишь, как это было в Испании?
— Помню, мама, прекрасно помню. У меня есть кое-какие связи, может, я смогу что-нибудь раздобыть для дома.
— Что, например?
— Например, туалетную бумагу. Есть один пациент, который время от времени приносит в качестве подарка рулон бумаги.
— Вот это да! Это ценится на вес золота, Виктор.
— Он мне так и сказал.
— Послушай, сынок, а у тебя нет связей, чтобы достать сухое молоко и растительное масло? Задницу можно подтереть и газетой. А еще достань мне сигарет.
Исчезли не только продукты; та же участь постигла бытовую технику, покрышки для автомобилей, строительный цемент, памперсы, детские смеси и другие жизненно необходимые вещи; зато соевый соус, каперсы и лак для ногтей продавались в изобилии. Когда начались ограничения на бензин, страну заполнили велосипедисты, лавирующие между пешеходами. Но народ продолжал пребывать в эйфории. Люди чувствовали, что наконец они получили представительство во власти, что все равны, все друг другу товарищи и президент тоже. Дефицит, ограничения и ощущение ненадежности не были в новинку для тех, кто всегда жил в нищете или просто имел денег в обрез. Повсюду звучали революционные песни Виктора Хары, которые Марсель знал наизусть, хотя в семье Далмау он меньше всех интересовался политикой. Стены домов были завешаны плакатами и воззваниями, на площадях устраивали спектакли и продавали книги по цене мороженого, чтобы в каждом доме жители могли обзавестись собственной библиотекой.
Военные молча сидели по казармам, и, если кто и устраивал заговоры, это не выходило наружу. Католическая церковь официально оставалась в стороне от политического противостояния; были священники, достойные звания инквизиторов, изливавшие с кафедры злобу и ярость, а были пресвитеры и монахини, симпатизировавшие правительству, не по идеологическим вопросам, а потому что оно заботилось о наиболее нуждающихся. Правая пресса печатала громкие заголовки: «Чилийцы! Копите ненависть!», а буржуазия, перепуганная и озлобленная, осыпала военных кукурузными зернами, провоцируя на восстание: «Ощипанные петухи! Педики! Беритесь за оружие!»
— Здесь может произойти то же самое, что мы пережили в Испании, — то и дело повторяла Карме.
— Альенде говорит, братоубийственной войны не будет, правительство и народ этого не допустят, — пытался успокоить ее Виктор.
— Этот твой приятель страдает излишней доверчивостью. Чили разделена на два непримиримых лагеря, сынок. Друзья враждуют между собой, семьи делятся пополам, а с теми, кто думает не так, как ты, невозможно разговаривать. Я не общаюсь с некоторыми из
