Молодой цыган спрятал пистолет в свой измятый блейзер.
– Тысячу американских долларов наличными, – сказал он.
Мужчины разошлись по машинам, будто останавливались лишь для того, чтобы размять затекшие ноги. Кейт заметила, как дрожат у нее пальцы, когда вместе с О’Рур-ком последовала за Баланом и его отцом.
– Что такое стригой? – шепотом спросила она.
– Не сейчас.
Губы О’Рурка шевелились, когда «лендровер» двинулся навстречу неяркому рассвету, и Кейт поняла, что он молится.
Деревня Кишинеу-Криш находилась на шоссе Е-671 к северу от Арада, но «лендроверы» не стали в нее заезжать.
Голубая «дачия» Лучана стояла возле обшитой досками церкви на западной окраине, именно там, где он и обещал их встретить. Было уже достаточно светло, чтобы разглядеть улыбку молодого человека при виде Кейт.
Пока О’Рурк расплачивался с цыганами, она угодила в объятия Лучана. Обменявшись со священником энергичным рукопожатием, он снова обнял Кейт.
– Ну, успокойся, все получилось. Это ж надо! Перебраться через границу с цыганами-контрабандистами. Выдающееся достижение.
Облокотившись на «дачию», Кейт наблюдала, как «лендроверы» снова удаляются в леса. В последний раз мелькнула золотозубая ухмылка воеводы Чоабы. Она посмотрела на Лучана. Прическа студента-медика стала почти панковского образца, и одет он был в бейсбольную куртку с надписью «Oakland Raiders».
– Хорошо доехали? – спросил он. Пока Лучан усаживался на водительское место, а
О’Рурк укладывал вещи в багажник, Кейт вползла на заднее сиденье.
– Буду спать до самого Бухареста, – заявила она, устраиваясь на потрескавшемся виниле сиденья. – Трогай.
Глава 24
Кейт снова оказалась в «Восточном экспрессе», но теперь уже не помнила, как сюда попала и зачем. Купе было еще меньше того, в котором они ехали от Будапешта до Лёкёшхазы, и даже не имело окна. Они с О’Рурком оказались в еще большей тесноте, чем прежде, и, когда он сел напротив нее на низкую полку, их ноги переплелись. Но сама полка была гораздо больше и накрыта золотым покрывалом, на котором лежали мягкие подушки, купленные Кейт и Томом много лет назад в Санта-Фе. Кроме того, здесь было теплее, чем в том купе, гораздо теплее.
Они не разговаривали, пока поезд мчался вперед, раскачиваясь из стороны в сторону и подпрыгивая. При каждом толчке их ноги соприкасались все теснее – сначала коленями, потом бедрами. Это получалось как-то само собой и казалось неизбежным при покачивании вагона.
Кейт было очень тепло. Вместо привычных шерстяных брюк, которые она обычно носила, на ней была легкая коричневая юбка, оставшаяся еще со школы. Юбка задралась из-за этого нечаянно-неизбежного касания ног. Кейт заметила, что каждый раз, когда ее бросает вперед, она коленом слегка касается промежности отца О’Рур-ка, а когда откидывает назад, нога священника скользит по внутренней поверхности ее бедра. Глаза его были закрыты, но Кейт знала, что он не спит.
– Жарко, – сказала Кейт и сняла блузку, которую мать сшила ей, когда она поступила в частную школу в Бостоне.
В резную деревянную дверь постучали, и вошел проводник – проверить билеты. Кейт не смутило то, что она сидела в одном бюстгальтере, а юбка задралась до бедер, – в конце концов, не ее вина, что купе такое тесное и жаркое, – но она слегка удивилась тому, что проводником оказался воевода Чоаба. Цыган прокомпостировал билеты, подмигнул ей и обнажил в ухмылке золотые зубы. Он вышел, и за ним щелкнул замок.
Отец О’Рурк не открывал глаз, пока в купе находился цыган-проводник, и Кейт не сомневалась, что священник молится. Потом он открыл глаза, и эта уверенность мгновенно улетучилась.
Верхней полки здесь не было, лишь широкая койка внизу. Кейт откинулась на подушки, когда О’Рурк встал, наклонился и почти лег на нее всем телом. Глаза у него были очень серые и яркие. Интересно, что выражали ее глаза в тот момент, когда О’Рурк закатал ей юбку на талию и ловко стянул вниз трусики – по бедрам, коленям, лодыжкам. Она не помнила, как он раздевался, но теперь увидела, что на нем остались только жокейские шорты.
Кейт запустила пальцы в волосы О’Рурка и притянула поближе к себе его голову.
– А священникам разве разрешено целоваться? – прошептала она, вдруг испугавшись, что накличет на него какие-нибудь неприятности, ведь в соседнем купе ехал епископ.
– Ничего страшного, – так же шепотом ответил он, обдавая ее щеку горячим дыханием. – Сегодня пятница.
Кейт понравилось ощущать его губы. Она протолкнула язык между его зубами и почувствовала, как твердеет, часть его тела, прижатая к ее бедру. Не прерывая поцелуя, она запустила руки под эластичную ткань его шортов и спустила их так сноровисто, что можно было подумать, она разучивала эти движения несколько лет.
Ей не пришлось направлять его. Он вошел в нее уверенно и медленно, а она обняла его ногами, провела рукой по мускулистой спине и положила ладонь на теплый изгиб ягодиц, чтобы еще сильнее прижать его к себе, даже если это уже нельзя было сделать.
Постукивая колесами, поезд продолжал покачивать их, и им не приходилось совершать никаких движений, – достаточно было отдаться во власть легкому раскачиванию вагона, которое все ускорялось, влажная теплота все настойчивее заполняла их тела, а нежное трение становилось все невыносимее. И только Кейт открыла рот, чтобы прошептать имя Майка О’Рурка, как раздался грохот сломанного замка, дверь распахнулась и в купе вошел, сверкая золотозубой улыбкой, воевода Чоаба. За его спиной стояли четверо мужчин в черных капюшонах.
Кто-то тряс ее за руку.
Кейт медленно пробуждалась. Все ощущения включались вяло и неторопливо, каждое отдельно, словно они были запрограммированы на разные временные зоны. Наконец она проснулась, но ее рассудок еще несколько секунд пребывал в некой безразличной пустоте, как иногда бывает после очень глубокого сна.
Над ней склонился Лучан; его молодое лицо освещалось небольшой масляной лампой, которую он держал в руке.
– Пора идти в Союз арабских студентов, – шепнул он и, поставив лампу, вышел из маленькой комнатушки.
Кейт села, чувствуя охватившую ее усталость, несмотря на то что физические ощущения от сна стали слабее и исчезли. Она не могла вспомнить, кто ей снился… Том?
Или О’Рурк? Или Лучан? Холодный воздух темной комнаты вызвал у нее дрожь.
Воспоминания вернулись к ней нежеланными посетителями. Том. Джули. Джошуа! Она почувствовала боль в левой руке, и ее вдруг обдало запахом гари и пепла. Навалившаяся тоска грозила вдавить ее в холодную окружающую тьму. Воспоминания последних недель представляли собой не отдельные картины, а какую-то единую, неразделимую, тяжеловесную массу, справиться с которой она могла, лишь сосредоточившись на том, что надлежало делать дальше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
