Читаем без скачивания Зомбячье Чтиво (ЛП) - Каррэн Тим

- Оно приближается, - прошептал Бёрк.

Крил тоже это слышал... Что-то было там, в тумане, что-то двигалось в их направлении. Медленно. Сначала это был просто приглушенный звук, а потом стало яснее: шаги по грязи. Хлюпающие звуки шагов – много ног. Незаметно, безжалостно. Затем что-то еще, что звучало прямо под падающим дождем, как шипение, но вскоре выяснилось, что это шепот - шепчущие голоса.

Крил почувствовал, как внутри него шевельнулся иррациональный ужас. Во рту у него так пересохло, что он не мог сглотнуть. Эти шаги раздавались прямо впереди, слева, справа, как и шепот. Он увеличивался в объеме, но был совершенно непонятен. Как будто прижимаешься ухом к стене спальни, пытаясь разобрать голоса в соседней комнате, которые были намеренно приглушены.

- Это не гунны, - сказал Скретч, его голос был скрипучим, как ржавая петля.

Шепот был практически над ними.

Скоро, в любую секунду, то, что было снаружи, выступит из тумана, и Крил не знал, что бы это могло быть. Он не мог объяснить это своим рациональным разумом, не мог заставить себя поверить, что это были люди... Ибо в своем сознании он видел призраков и пожирателей плоти, существ с глазами, похожими на сочащееся красное вино.

- Отвернитесь, - пробормотал Хейнс себе под нос. - Отвернитесь... ради всего святого, отвернитесь...

И они сделали это как раз в тот момент, когда из тумана появились какие-то фигуры. Ни Хейнс, ни Скретч не видели их, и Бёрк отвернулся, но Крил увидел. Всего на секунду, прежде чем туман снова окутал их. То, что он увидел, было... маленькими, похожими на эльфов, призрачными существами, которые очень походили на детей.

Он ясно видел мальчика, и его лицо напоминало ободранный череп.

9. Доктор Герберт Уэст

Я предполагал, а может быть, даже надеялся, что после уничтожения лаборатории Уэста в амбаре, его исследования также придут к концу. В том, что это было непристойно и кощунственно, я не сомневался. Я твердо верил в то, что, приняв в этом участие, я проклял свою вечную душу. После того, как сарай рухнул и превратился в тлеющую груду бревен, я умолял Уэста остановиться. Как бы я ни был очарован его навязчивыми идеями, его одержимостью, его почти сверхъестественной научной проницательностью, я полностью верил, что этому нужно положить конец. Что обстрел амбара был сродни персту Божьему. Дурной знак. Предзнаменование. Называйте это как хотите.

Когда я поделился этими мыслями с Уэстом через два дня после обстрела, когда он довольно ловко ампутировал ногу человеку, он посмеялся надо мной.

- Остановиться сейчас? Теперь, когда я стою на пороге окончательного творения? Я думаю, это невозможно. Настало время для более интенсивного изучения, чем я когда-либо предпринимал, - сказал он мне с жестоким блеском в глазах. - А теперь, лейтенант, будьте добры, сойдите со своего морального возвышения и откажитесь от своей высокой этики, здесь есть раненые, которые требуют внимания.

Типичный Уэст – до безобразия самовлюбленный, эгоистичный, высокомерный. Как будто это я нарушил свой долг. Неважно. По приказу полковника Бруннера, адъютанта нашего сектора, меня направили на должность помощника батальонного врача, и я был рад оказаться подальше от Уэста и всего, что могло происходить за его ледяными глазами. Мои обязанности на фронте были довольно рутинными. Я начинал свой день с утреннего парада больных, где осматривал тех, кто считался слишком больным для несения службы. Через меня прошло обычное количество симулянтов, но было и много серьезных случаев. Солдаты, казалось, чувствовали себя лучше с оружием под рукой, хотя во многих ситуациях я мало что мог сделать.

Траншеи, как правило, были разбиты на три части – переднюю огневую траншею, заднюю траншею и расширительную траншею. Передняя часть, как я обнаружил, почти всегда была заполнена водой по пояс, в то время как задняя была затоплена примерно на два фута, а расширительная была затоплена почти до пяти футов в глубину. В качестве военного офицера мне приходилось пробираться по ним – как и остальным – с трудом удерживаясь на ногах в скользкой грязи внизу.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Немецкие траншеи занимали более высокую местность, поэтому дождь стекал с холма в наши собственные, а также в дренаж с их линий. Санитарные условия в траншеях были ужасными. Британцы дрались, ели, спали и облегчались в этих затопленных узких прорезях грязной воды. Пустые банки из-под пайков использовались, когда это было возможно, для кала и мочи и выбрасывались из траншеи, но все это стекало обратно в больших количествах. Раны, подвергшиеся воздействию этой грязи, за очень короткое время заражались инфекцией, и часто начинался некроз. Офицеры приказали солдатам вырыть дренажные канавы, но это не принесло никакой пользы.

Повсюду были разлагающиеся тела, которые привлекали миллионы мух и тысячи крыс-падальщиков, которых англичане называли "трупными крысами". Я не преувеличиваю, когда говорю, что они были размером с котов. Они разжирели от поедания мертвых и распространяли тиф, мышиную лихорадку и заражение вшами - именно теми вшами, чьи фекалии вызвали многочисленные случаи траншейной лихорадки. Это, я должен добавить, в дополнение к страданиям, уже вызванным голодом, усталостью, контузией и бешеными случаями брюшного тифа. Длительное нахождение в мерзкой воде приводило к тому, что ступни покрывались волдырями и опухали, часто в два-три раза превышая собственный размер, если их немедленно не поместить в сухие носки и сухие ботинки, что было редкостью на фронте. Иногда ботинки приходилось очень осторожно срезать с зараженных ног, так как кожа была белой, сморщенной и гноящейся, и часто ее очищали большими болезненными листами ткани. Солдаты говорили мне, что можно вонзить штык в сильно распухшую ногу и ничего не почувствовать. Траншейная гангрена стопы была широко распространена и приводила к ампутации.

Таким образом, проблем было много, а методов лечения – мало.

В первую неделю мы подверглись ужасной газовой атаке, и многие мужчины не надели маски вовремя. Десятки из них были доставлены на вспомогательный пост носильщиками скорой помощи. Мало что можно было сделать. Тех, у кого была хоть какая-то надежда на выздоровление, отправляли в тыл на Пункт по эвакуации раненых. Остальные... Боже милостивый... Они были обожжены и покрыты волдырями, покрыты язвами, ослеплены, их веки слиплись. Они извергали огромные куски легочной ткани, кашляя и медленно задыхаясь.

Обстрелы продолжались почти ежедневно, и я извлекал осколки и ампутировал конечности, давал морфий и обрабатывал раны антисептиками. Но часто пользы от этого было мало. Травмы живота почти всегда приводили к летальному исходу. Многие из солдат были так изуродованы, что молили о смерти.

Через три недели я вернулся в тыл, чувствуя себя разбитым, измученным и потерявшим надежду.

Уэст был слишком предан своим исследованиям, чтобы отступить по моей "суеверной прихоти", как он это называл. Он перенес свою лабораторию ужасов в заброшенный фермерский дом, примерно в полумиле от Пункта по эвакуации раненых, рядом с разрушенными руинами монастыря в Аббинкуре. По-видимому, я не был посвящен в этот переезд в течение некоторого времени, еще до разрушения похожего на амбар здания артиллерийским огнем. Очевидно, были проведены определенные расследования его деятельности.

Сначала Уэст не позволил мне присоединиться к нему, и я не был разочарован этим.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

- В последнее время ты стал слишком брезгливым. Твоя архаичная медицинская этика тормозит научный прогресс, - сказал он мне, когда я спросил о его новой лаборатории.

- Герберт, - сказал я, - как долго, по-твоему, ты сможешь продолжать в том же духе? Рано или поздно об этом станет известно. Что, если кто-нибудь на это наткнется?

Он улыбнулся мне.

- Тогда их ждет небольшой сюрприз, не так ли?