Нуну помрачнел:
– По-моему, ты меня за дурака принимаешь. То, что ты предлагаешь – разве это жизнь для настоящего мужчины?
– Настоящие мужчины не хромают. Настоящему мужчине все женщины рады!
– Да... Ну, да... – Нуну задумался и приуныл. Витус догадался, о ком тот подумал.
– Если уж мне придется глотать столько всякой всячины, то нет ли у тебя такой штуковины, чтобы после нее Эльвира не могла мне отказать? – выпалил Нуну.
– Может, и найдется. Надо поразмыслить, – Витус решил несколько повременить с этим. – Попринимай несколько дней лекарства, а там поглядим, что к чему.
– Будь по-твоему, доктор-еретик.
Витус не знал, воздерживался ли в последующие дни Нуну от алкоголя и жирного мяса, но через десять дней молодой человек впервые заметил, что рана начинает заживать. Едва заметно, правда, но, если внимательно приглядеться, никаких сомнений не было. Помимо этого края раны потеряли свою сине-багровую краску; кожа выглядела почти нормально.
– Ты делаешь успехи, Нуну, – похвалил Витус. – Да и хромаешь ты не так сильно.
– Я тоже вроде чувствую... И когда хожу, не больно. Во всяком случае, не так, как раньше... – колосс улыбался, как полная луна.
– Похоже, соки начинают приходить в равновесие. Спорю, что через какую-то пару дней ты вообще перестанешь хромать! Когда будешь пересекать площадь, все женщины будут думать: «Вот идет настоящий атлет!» – последние слова Витус произнес, покривив душой, но он знал, почему говорит так.
– Ты считаешь? – надзиратель был польщен. Но тут же лицо его посуровело. – Насчет женщин не знаю, я об одной Эльвире думаю. Вот если бы эту лошадку оседлать... – Он непривычно мягким голосом произнес: – Неужели ты не знаешь никакого средства, чтобы примануть ее? Ну, прошу тебя, доктор-еретик!
– Не знаю... – Витус решил потянуть время.
– Ты знаешь такое средство! Знаешь! – возбужденно вскричал колосс.
– А если и знаю, что мне за это будет?
– А-а-а, вот ты куда клонишь, – выражение лица Нуну сразу стало злым. – А чего бы ты хотел, доктор-еретик?
Витус набрал полную грудь воздуха.
– Я хочу, чтобы ты перевел Магистра в эту камеру.
– Не выйдет! – ответ вылетел из Нуну со скоростью пули.
– А ты подумай. Тебе не обязательно решать это прямо сейчас.
– Не выйдет! Даже если бы я и хотел, потом у меня будет куча неприятностей.
– Из-за чего?
– Ну, э-э...
– Его преосвященство Игнасио в отъезде, – продолжал настаивать Витус. – Отца Алегрио тоже нет. Из инквизиции в городе никого, а алькальду вообще не до процесса над еретиком. Я ни для кого интереса не представляю, Магистр – тоже. Из-за чего у тебя могут быть неприятности? И кого тебе бояться? Здесь, в тюрьме, тебе никто не указ. Здесь ты самый главный... Или нет?
– Речи у тебя слаще ангельских, доктор-еретик.
– Я говорю только то, что есть. Сам подумай.
– А вот и я! – воскликнул Магистр. Он буквально вбежал в камеру и бросился обнимать Витуса. – Дай на тебя посмотреть! А ты ничего выглядишь! – отойдя от Витуса на расстояние вытянутой руки, он часто-часто заморгал. – Нуну, похоже, раскормил тебя.
Великан встал между ними.
– Не болтай столько чепухи, Магистр. Ну, доктор-еретик, как насчет средства для Эльвиры?
– Нам нужна кровать для Магистра и еще один стул, а там поглядим...
– А мне – средство для Эльвиры. Прямо сейчас!
– Сейчас не получится. Потребуется еще два-три снадобья, но мне нужно сперва все хорошенько обдумать, какое из них лучше подойдет. Какое сильнее, понимаешь? Наберись терпения.
– Хм... Только не медли! – не добившись своего с наскока, великан перегибать палку не стал.
– Нуну?
– Чего тебе, доктор-еретик?
– Принеси нам поесть.
– Ты вроде нашел к нему подход, – обрадованно сказал Магистр, когда дверь камеры захлопнулась за надсмотрщиком. – Это имеет какое-то отношение к Эльвире, содержательнице борделя?
– Угадал, – и Витус посвятил его в суть дела.
Маленький ученый рассмеялся:
– Выходит, своим перемещением сюда я обязан плотским вожделениям этого монстра! Ну, тебе придет еще в голову какая-нибудь забавная травка! А теперь дай я посмотрю, что с тобой сделала инквизиция.
Витус показал ему свои раны.
– Вот эти раны – на бедрах и ягодицах – от стула с шипами. И на руках – от его подлокотников.
Магистр понимающе кивнул.
– Стул с шипами причиняет острейшую боль, однако они прибегают к этой пытке только на стадии так называемого «мягкого дознания». При «строгом дознании» пытки у них особенно изощренные. «Сухая растяжка» и «испанский сапог» – из их числа. Полагаю, они объяснили тебе предназначение всех пыточных предметов?
– Было дело. Нуну сделал все, чтобы у меня затряслись поджилки. Страха он, конечно, на меня нагнал, но все же не настолько, чтобы я сдрейфил перед инквизитором. По-моему, я ему ни разу ни в чем не уступил.
– Оно и заметно по следам на твоем теле, – Магистр наморщил лоб, при этом шрам от креста натянулся. – Почему ты все время водишь руками?
Витус показал ему свои большие пальцы.
– Черт побери! Проклятая банда! Они сдавливали тебе пальцы плитками, да?
– Да, сейчас я уже могу слегка пошевелить ими, согнуть в суставе. Ногти, наверное, сойдут.
– Грязные свиньи!
– Я разогрею для нас тимьянный напиток. – Витус пошевелил тлеющие угли и поставил на огонь котел. – А почему, объясни ты мне, они тогда перестали пытать тебя?
Магистр сел на кровать.
– Потому что алькальду захотелось поужинать. У его преосвященства при этом был такой вид, будто ему что-то переперченное подсунули. Но против желания градоначальника не попрешь! А без него продолжать дознание запрещено правилами. Вот и пришлось Игнасио объявить перерыв в допросе.
– А почему потом его так и не возобновили?
– Это мне неизвестно. Может быть, сочли, что смерть Конрада Магнуса и без того наделала слишком много шума. – Маленький ученый с любопытством наблюдал за тем, как Витус наполняет кружки.
– Я никогда еще не пробовал тимьяна в жидком виде. Каков он на вкус?
– Сам суди, – Витус протянул ему полную кружку.
Магистр осторожно отглотнул.
– Ф-фу ты, кипяток!
– Да, зато какой ароматный!
Оба с удовольствием выпили по кружке горячего напитка – Витус стоя, Магистр – удобно расположившись на кровати.
– Вот это мне нравится, – сказал маленький ученый, и голова его упала на грудь. Он заснул.
– Ну, вы, еретики, – Нуну, хромая, вошел в камеру с табуретом и тюфяком с соломой в руках. Повернулся лицом к двери: – Крыса, где ты там?
– Иду, иду, – вошел Крыса с кастрюлей и поставил ее на стол.
