Льюис с наслаждением вслушивался в этот волшебный голос и умиленно поглядывал на Стефани. Уезжая от Бейкеров, он твердо решил, что больше не будет с ней встречаться. Элен вернулась, и это становилось опасным.
Теперь, лежа рядом с ней, он понимал, насколько поспешным и жестоким было его решение. Жестоким в первую очередь по отношению к Стефани. Он протянул руку и погладил ее грудь. Стефани тихо застонала. У Льюиса перехватило дыхание. Он повернулся и уткнулся лицом в ложбинку между ее тяжелых грудей.
— Стефани, — прошептал он, — нам нельзя расставаться. Я не могу без тебя.
Стефани глубоко вздохнула. Потом приподняла его голову, погладила по лицу и, глядя в глаза, серьезно сказала:
— Льюис, я знаю, что ты ее любишь. Это ничего, я не обижаюсь. Я тоже ее люблю. Мы должны быть очень осторожны, понимаешь? Нельзя допускать, чтобы она о чем-то узнала.
Потом она вдруг подняла руки и отвела со лба волнистые платиновые волосы. Придерживая их ладонью, она посмотрела на Льюиса своими огромными голубыми глазами и спросила, по-детски пришептывая:
— Скажи, Льюис, ведь правда, я похожа на нее?
Льюис растерялся. Он не видел между ними никакого сходства, но, чтобы не разочаровывать Стефани, молча кивнул.
Через некоторое время он ушел. Когда он приехал домой, было уже около десяти. Он опоздал больше чем на два часа. Элен, наверное, давно его ждала. Он вдруг сообразил, что должен как-то объяснить свое опоздание. Дожидаясь, пока откроются ворота, он лихорадочно придумывал причины, которые могли бы его задержать.
Неожиданно он заметил перед воротами какое-то движение. Вглядевшись, он различил человеческий силуэт. В ту же минуту человек обернулся и замер, парализованный светом фар. Льюис увидел рыжие волосы и белое, перекошенное от страха лицо. Это был все тот же бродяга.
Льюис почувствовал, что закипает от злости. Он злился не столько на бродягу, сколько на самого себя — за то, что опоздал, за то, что вынужден лгать Элен, за то, что все складывается так глупо. Он злобно дернул рычаг передачи и промчался мимо бродяги, делая вид, что не замечает его.
Ворвавшись в дом, он кинулся к телефону и вызвал полицию. Элен, с которой он даже не поздоровался, молча следила за ним из противоположного конца комнаты.
Патрульная машина приехала почти сразу, но бродяга к этому времени уже успел скрыться.
— Мамочка, а это будет настоящий бал?
Кэт примостилась за письменным столом рядом с Элен и поглядывала на нее, болтая ногами. День был ясный и погожий, в окна лился яркий солнечный свет. Элен видела, что Кэт не терпится побыстрей выйти на улицу.
Она еще раз просмотрела список приглашенных, который она составила с помощью секретарши. Сто пятьдесят человек — недурно. Она улыбнулась Кэт.
— Да, малышка, это будет самый настоящий бал: сначала все поужинают, потом перейдут в бальный зал — я решила, что ради такого случая его нужно обязательно открыть, — и мы устроим танцы. Будет много гостей, будет музыка, и, если ты обещаешь хорошо себя вести, я разрешу тебе немного посидеть внизу с Касси и Мадлен.
— Я обещаю, мамочка, обещаю. — Кэт задумалась и перестала болтать ногами. — А Льюис тоже будет?
— Конечно, Кэт, ведь это и его праздник тоже. Кэт нахмурилась:
— Но ведь он не участвовал в твоем фильме.
— Да, но это не значит, что он не имеет к нему отношения. Мы устраиваем бал для всех. К тому же Льюис живет в этом доме и…
«И он мой муж», — хотела добавить она, но не добавила.
Кэт внимательно смотрела на нее, помолчала и тихо сказала:
— Льюис так редко здесь бывает.
— Он очень занят, детка. Ты же знаешь, он пишет сценарий для кино, а это очень трудная работа. Он должен постоянно встречаться с людьми, беседовать с ними, обсуждать разные вопросы…
Она замолчала, почувствовав, как беспомощно это звучит. Кэт никогда, даже в раннем детстве не называла Льюиса «папой», предпочитая обращаться к нему по имени. Элен понимала, что переучивать ее уже поздно, девочка привыкла к такому обращению и считала его вполне естественным. Элен не помнила, когда это началось, скорей всего когда Кэт была еще совсем маленькой. Она, по-видимому, интуитивно почувствовала холодность в отношениях между родителями и сделала для себя соответствующие выводы. Да и Льюис явно предпочитал, чтобы Кэт обращалась к нему по имени, хотя открыто этого никогда не говорил. Элен в разговорах с Кэт тоже старательно избегала слова «папа». С Льюисом они эту тему не обсуждали. Между ними установилось что-то вроде негласного договора, запрещающего касаться неприятных вопросов, к которым относился также вопрос о раздельных спальнях и о том, что Льюис рылся в ее бумагах и она об этом прекрасно знала.
Они отгородились друг от друга стеной холодной, язвительной вежливости, каждую минуту грозившей перерасти в открытую вражду. Особенно ясно это становилось тогда, когда Льюис напивался, хотя даже в эти минуты он боялся доводить дело до конца. Лишь однажды у него хватило смелости назвать вещи своими именами, в остальное время он довольствовался мелкими придирками: то по поводу ее нарядов, то по поводу какого-нибудь случайного замечания, оброненного Элен, замечания, в котором он нарочно выискивал обидный для себя смысл.
Элен с грустью посмотрела на Кэт. Девочка скоро подрастет и, конечно же, захочет узнать, какое место занимает в ее жизни Льюис. И тогда им волей-неволей придется решать вопрос с именами. И не только это, но и многие другие вопросы, которые пока удавалось обходить. Элен иногда казалось, что они с Льюисом похожи на двух строителей, возводящих дамбу на бурной реке. Они упрямо продолжали строить ее, не обращая внимания на мощный поток, который поднимался все выше и выше, грозя в один прекрасный день смести их дамбу до основания.
Усилия, которые она тратила на то, чтобы сохранить эту дамбу, все чаще представлялись ей бессмысленными. Сколько раз, возвращаясь со съемок, она давала себе зарок, что теперь все пойдет по-другому: она постарается пореже отлучаться из дома и побольше времени проводить с Кэт и Льюисом. Они будут вместе ходить на пикники и, может быть, даже уедут куда-нибудь втроем на целый месяц. Она будет ласковой и нежной с Льюисом, они наконец обсудят все наболевшие вопросы, помирятся, и все снова будет прекрасно… Даже сейчас, возвращаясь из Нью-Йорка, она лелеяла эти розовые надежды. Разумеется, из этого никогда ничего не выходило — ни теперь, ни раньше. За те три недели, что она провела дома, они с Льюисом практически не виделись. После завтрака он запирался у себя в кабинете и стучал на пишущей машинке или уезжал по своим бесконечным делам. Она предпринимала отчаянные попытки пробить броню враждебности, которой он себя окружил, но, поняв ее намерения, он стал еще более злобным и раздражительным, чем раньше.
