Читаем без скачивания Тайны дворцовых переворотов - Константин Писаренко

А теперь заглянем в подшивку «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1762 год и прочитаем в № 36 от 3 мая: «В прошедшем марте месяце Его Императорское Величество высочайшими указами, данными Сенату за подписанием собственныя руки, всемилостивейше пожаловать изволил… осьмым: 23 дня статскаго советника и голштинскаго каммергера Григорья Теплова за известную Его Императорскому Величеству его к службе ревность в действительные статские советники, и повелено быть в отставке по-прежнему».

Как видите, седьмое совпадение налицо.

Перейдем к Лидерсу. Его Шумахер именует «придворным хирургом», хотя императрица и в письме к В. И. Суворову, и в документах на вознаграждение упорно называет лекарем. Тем не менее Шумахер прав. Достаточно открыть «Санкт-Петербургские ведомости» от 5 апреля 1762 года (№ 28), чтобы в списке указов от 20 февраля обнаружить интересующую нас подробность: пожаловать «обретающагося в службе лекаря Иогана Готфрида Лидерса при дворе Его Императорскаго Величества в гоф-хирурги с жалованьем по 820 рублев в год».

А заблуждение императрицы объясняется просто. Дело в том, что голштинский лекарь Лидерс наряду со штап-лекарем Иоганном Гийоном являлся лечащим врачем при дворе Петра Федоровича, о чем свидетельствуют приходно-расходные книги Комнаты Его Императорского Высочества, в которых занесены все служители великого князя и согласно которым Лидерсу исправно выдавались по третям (генварской, майской и сентябрьской) 60 рублей годового жалованья (Гийон зарабатывал 350 рублей). До сентября 1757 года Лидерс имел ранг подлекаря, а с сентября жалованье он получал уже в ранге лекаря{166}. Императрица, естественно, часто видела в апартаментах мужа нового доктора, услугами которого, не исключено, пользовалась. И нет ничего удивительного в том, что летом 1762 года она записывала Лидерса везде в чине лекаря. В такой должности тот запомнился ей за годы работы домашним врачом при Малом дворе. Это – восьмое совпадение.

Продолжим поиск. О безжалостном Шванвиче Шумахер пишет: «…один принявший русскую веру швед{167} из бывших лейб-компанцев». Лейб-Компания – привилегированный отряд охраны императрицы Елизаветы Петровны, образованный из гренадерской роты л.-гв. Преображенского полка в декабре 1741 года, состояла из нескольких сотен рядовых и десятка офицеров во главе с капитаном – самой императрицей. Петр III по восшествии на престол не церемонился с избалованной стражей тетушки и 21 марта 1762 года расформировал ее. Двадцатилетняя относительно комфортная жизнь лейб-компанцев завершилась увольнениями в отставку и переводами в другие войсковые подразделения. От былого великолепия остались одни воспоминания, да архив, в котором сохранились списки членов необычного контингента. И среди прочих под № 371 значится Александр Шванвич, женатый, грамотный, Академии наук гимназии ректорский сын, служивший с 1740 года в артиллерии кондуктором инженерного корпуса, а 21 ноября 1748 года принятый в ряды лейб-компании{168}.

И тут внимательный читатель спросит: а почему Шумахер так уж уверен в том, что Александр Шванвич принял русскую веру в зрелом возрасте? Ведь у него отец служил в России в Академии наук и вполне мог сам перейти в греко-российскую веру и окрестить своих детей во младенчестве по православному обряду. Неужели осведомленность дипломата столь глубока?! По-видимому, да. И хотя мне неизвестно, когда именно и как Александр Шванвич принял православие (историки любят подчеркивать, что оба Шванвича – отец и сын, пугачевский сподвижник, – крестники Елизаветы Петровны; но, при отсутствии ссылок на документы, возведение дочери Петра в крестные матери Александра – не более чем легенда{169}), не вызывает сомнения другое, более важное для нас обстоятельство: отец лейб-компанца, учитель немецкого языка при Петербургской академии (1725-1732), затем гофмейстер Сухопутного шляхетского корпуса (1732-1735) и ректор академической гимназии (1735-1740) Мартын Мартынов сын Шванвич вере предков не изменял. Это вытекает из того, что обе его дочери, младшие сестры Александра – Елена и Мария, в православие перешли из лютеранской религии, а младший брат Александра и в тринадцать лет, в 1740 году, носил имя явно не православное – Готлиб-Филипп{170}.

Вот что напечатано в «Санкт-Петербургских ведомостях» в № 56 за 12 июля 1751 года на страницах 445 и 446: «В Москве прошлого 1745 году июля от 18 числа по сей 1751 год приняли православную веру греческого вероисповедания… из лютерской религии… санкт-петербургской академии ректора Мартына Мартынова сына Шванвица дочь девица Мария Мартынова, по святом миропомазании Прасковья».

У Елены Шванвич иная судьба. Она – воспитанница князя К. Д. Кантемира, который, взяв девочку к себе в полуторагодовалом возрасте («от родного отца… санкт-петербургской академии наук ректора Мартина Шванвича»), по достижении одиннадцати лет «из лютерского закона привел ее [в] благочестие и при святом миропомазании был сам он, князь, воспреемником». В доме Кантемиров в Петербурге на Миллионной улице Елена Шванвич прожила пятнадцать лет, вплоть до кончины приемного отца в ночь с 18 на 19 января 1747 года. Вычтем шестнадцать с половиной лет и определим год рождения воспитанницы – не ранее 1730 года. Прибавим одиннадцать и выясним, что с лютеранством Елена Шванвич простилась в 1741 году, то есть, как и сестра Мария, уже после смерти родного батюшки 14 октября 1740 года{171}.

Между прочим, жизненные перипетии Елены Константиновны после 1747 года имели существенное влияние на события в Ропше. Дело в том, что Сергей и Дмитрий Кантемиры, при жизни брата признававшие девушку «своей племянницею», вступив в наследство имуществом последнего, вышвырнули на улицу несчастную приживалку, отказавшуюся к тому же купить материальное благополучие ценой любовной связи с Сергеем Дмитриевичем. Но мир не без добрых людей. Сироту приютил сенатор князь Иван Васильевич Одоевский. А год спустя, 31 января 1748 года, она обвенчалась с камер-лакеем Ее Императорского Величества Стефаном Ефимовичем Карновичем, которого 10 декабря того же года императрица пожаловала камердинером к великому князю Петру Федоровичу{172}. И, как пишет сын Александра Шванвича Николай Александрович в памятной записке, составленной по рассказам отца, Петр III, узнав о том, что Александр Мартынович – родной брат жены его камердинера (с сентября 1756 г. главного командира над Ораниенбаумом{173}), взял Шванвича «из кавалерийских поручиков в голштинский полк ротмистром и пожаловал на мундир из своих рук сто империалов», а также 300 душ.

Но Александр Мартынович, судя по всему, лукавил. Прочтем внимательно его откровения в пересказе сына: «Памятная заметка о любимце Петра Третьего.

Н. К.* Шванвич.

Кронштадт. На Толбухиной косе. Марта дня 1792 году.

Наслышавшись от моего отца, оставляю себе и детям в памятник.

Отец мой был крестник блаженной памяти Государыни Елисаветы Петровны. Служил при ней в лейб-компанском корпусе.

Блаженной же и вечно достойной памяти Государь Император Петр Федорович Третий узнав, что бывший при нем генерал-майор Карнович родной зять Шванвичу, моему отцу, котораго он взял из кавалерийских поручиков в Голштинский полк ротмистром и пожаловал на мундир из своих рук сто империалов.

Когда же Государь Карновичу пожаловал тысячу душ, тогда и отцу моему изволил пожаловать 300 душ. Но за сим вскоре постигла внезапная кончина Государя!… Отец мой тогда же недоброходствуюшими ему захвачен по какому-то их подозрению и был отвезен за караулом со обнаженными палашами в Шлюшенбургскую крепость, в которой наистрожайше содержался более полугода.

По возвращении его, просил только о утверждении жалованных ему блаженной памяти Государем деревень, но никто докладывать не хотел или, может быть, кого и опасались, то и отважился подавать два письма Государыне. Конфирмация же вскоре вышла: принять в службу тем же чином и определить в дальние полки. А как мой отец тогда о службе и не мыслил, то пришел к одному великому вельможе и говорит ему: „Я просил Государыню не о принятии меня на службу, а о пожалованных мне блаженной памяти Государем деревнях, коими бы я с моим семейством по век наш остались довольными“.

Примолвил и сие: „Я не знаю, кто и за что мне в том злодействует“.

Вельможа, с грозным видом, однако же отступая назад, сказал: „Нынче у нас не Государь, а Государыня, а ты и то доволен ея милостью!“ Отец мой отвечал: „Я просил не о милости, но о правосудии ее“.

Потом вельможа скрылся, а через два часа отца моего заключили в Петропавловскую крепость, из коей, через три недели, отправили за караулом уже в полк, квартирующий в Оренбурге. В 1766 году просился он от службы и отставлен майором. По прошествии же многих лет, как уже был обременен глубокою Старостин) и немощью, когда и те вельможи не существовали вельможами, дан ему насущный хлеб: определили его в кронштадтский пограничный батальон командиром, который тогда расположен был по Толбухинской косе, где по семнадцатилетнем его служении и жизнь кончил, а меня Бог привел страдавшему старцу последний сыновний долг отдать преданием его земле. Николай Шванвич»{174}.