Этот дар быстрого перевоплощения несомненно является положительным для клоуна и артиста. Может быть, для дипломата. Партийный работник, обладающий таким даром и использующий его в целях личной карьеры, называется хамелеоном — приспособленцем. Или попросту политической мадам фюр-алле. Такова правда истории, правда жизни.
Я надеюсь, что еще коснусь подробнее вопроса о И. В. Власове и Ю. В. Андропове, когда закончу писать о войне на Севере и начну писать об арестах 1949 — 1952 годов, о годах тюрьмы, допросах и материалах обвинения, о людях, которые фальсифицировали обвинения ради безудержного властолюбия и карьеризма. И я расскажу о нашей встрече с Ю. В. Андроповым в 1957 году, когда я только что был освобожден из тюрьмы, если, конечно, это можно назвать встречей…[2]
Не так легко и не совсем приятно писать плохое о человеке, с которым работал десять лет, которого до 1949 года я очень любил и уважал, защищал, когда, возможно, надо было наказывать, о человеке, который много раз в присутствии товарищей называл меня своим учителем. Нелегко признавать свою ошибку в оценке этого человека в прошлом. И все это еще более усложняется тем, что он занимает сейчас большой руководящий пост в партии. В 1949 году, услышав его предательские, трусливые слова о подпольщиках, я думал, что это у него просто от природной трусости затряслись коленки. И до 1956 года все-таки считал его коммунистом. Знаю, что все, что я пишу, пройдет через много мытарств и даже вызовет недовольство у некоторых похожих на Ю. В. Андропова людей. Но верю: все это в конце концов будет когда-то напечатано. Ибо это правдивые показания живого свидетеля перед высшим судом истории. А на суд истории приходят и мертвые. И многие сотни моих современников, работавших в те годы в Карелии, как те, которые сейчас живы, так и те, кто безвременно ушли из жизни, подтвердят эти показания. Все мы придем на этот суд истории и громко заявим: «Мы обвиняем Ю. В. Андропова в карьеризме и приспособленчестве, клевете и шкурничестве». Мне бесконечно жаль Ивана Владимировича Власова, этого честного, скромного труженика, настоящего коммуниста, верного солдата нашей ленинской партии, ставшего жертвой властолюбия и карьеризма Андропова. Мне жаль тех товарищей, которые работали в тылу врага, переносили огромные трудности и лишения, рисковали жизнью во имя защиты Родины, но даже не получили никакой награды. Хотя многие из них достойны высшей награды.
В 1944 году Маленков отклонил наше представление к награде партизан и подпольщиков, и многие оставшиеся в живых подпольщики не получили никакой награды. Хотя, безусловно, ее заслужили. Больше того, в 1950 году, после моего ареста, некоторые из подпольщиков были арестованы, некоторые сняты с работы по инициативе Ю. В. Андропова. Их всех огульно подозревали. Андропов очень быстро приспособился к обстановке, получил большое доверие у Маленкова, Берия и К°. И это было то самое время, когда мне предъявили обвинения во вредительстве, умышленном засорении пограничных районов республики политически неблагонадежными людьми (имелось в виду переселение в республику финнов-ингерманландцев в 1949 году), в выдвижении на руководящую работу подозрительных лиц, работавших в тылу противника во время войны. И вот Андропов, работавший рядом со мной десять лет, последние три года перед моим арестом бывший моим первым заместителем, получает повышение: его через год после моего ареста берут в аппарат ЦК КПСС, затем посылают на дипломатическую работу. Но и за последний год «своей деятельности» в Карелии Андропов успел многое: продолжал работать вторым секретарем, затем долго замещал первого во время болезни Кондакова, сменившего меня, именно в это время он начал избивать кадры за связь с Куприяновым. Именно за это избиение кадров, «за решительное выкорчевывание куприяновщины, ликвидацию вредительской деятельности Куприянова и разоблачение приверженцев Куприянова» Андропов получил исключительно большое доверие Маленкова, Берия, и через это он добрался до большой власти.
После меня были арестованы В. М. Виролайнен и И. В. Власов, П. В. Соляков и А Л. Трофимов, подпольщица Бультякова и ряд других. И «дела» их состряпаны Андроповым.
Все эти замечательные люди и честные, мужественные коммунисты сейчас полностью реабилитированы. Многие работники, как В. И. Васильев, М. Ф. Королев — оба великолепные организаторы партизанского движения в республике в годы войны, после моего ареста были сняты с работы Андроповым. Им тогдашний ЦК Компартии Карелии выразил политическое недоверие. Было снято и еще много работников, работавших со мной в годы войны и после нее.
В общем, во время карельской и начала московской карьеры Андропова укорочено и искалечено много человеческих жизней, в том числе и детей. Я считаю, что прав философ Браун, когда в своей книге «Коммунизм и христианство» говорит: «Не считая смерти, уничтожающей всякое сознание, самым безнравственным и самым бесчеловечным является сокращение сроков жизни, а наряду с этим уменьшение счастия жизни».
28 июля 1957 года
Парадная дверь ЦК КПСС на Старой площади открылась, и перед оторопелым милиционером, находящимся на вахте, предстал человек, появление которого здесь казалось невероятным и кощунственным: арестантская роба, серые мятые брюки, разбитые ботинки с порванными шнурками, изможденное, заросшее сивой щетиной лицо в резких морщинах, седые волосы.
— В чем дело? — ринулся к нему краснощекий лейтенант милиции в новой форме, сидевшей на нем ладно и щеголевато.— В чем дело, я спра…
Он встретил прямой, жесткий взгляд умных молодых глаз и осекся.
— Моя фамилия Куприянов. Никитой Сергеевичем Хрущевым мне назначена встреча.
— Да, да, Геннадий Николаевич! — К нему уже спешил второй милиционер, пожилой, с интеллигентным лицом капитан.— Проходите, пожалуйста! Никита Сергеевич позвонил. Только одна формальность… Будьте любезны — ваш паспорт.
Куприянов из кармана робы вынул листок бумаги, сложенный вчетверо, протянул его пожилому милиционеру:
— Я еще не получил паспорт. Вот документ, свидетельствующий об освобождении.
Через полминуты, возвращая «документ» Геннадию Николаевичу, милиционер вручил ему листок, сверху которого было крупно напечатано «Пропуск».
— Перед тем как возвращаться,— сказал капитан милиции,— у секретаря Никиты Сергеевича вам поставят время и…
— Знаю, знаю,— перебил Куприянов, принимая пропуск.
— Пятый этаж, Геннадий Николаевич.
Возле лифта он задержался у длинного списка с перечнем фамилий, этажей, кабинетов. Андропова Ю. В. отыскать было легко — список шел в алфавитном порядке.
«Значит, третий этаж. Поехали!»
…Он подошел к двери, за которой помещался недавно созданный новый отдел международных отношений ЦК — «по связям с коммунистическими партиями и правительствами социалистических стран». Этот отдел всего три месяца и возглавлял Юрий Владимирович Андропов.
Куприянов несколько мгновений стоял перед дверью в оцепенении, потом глубоко вздохнул. Дверь была открыта резким сильным движением, он оказался в приемной. Секретарь, молодой человек лет тридцати, был так ошеломлен возникшим перед ним посетителем, что даже не поднялся со своего стула, лишился дара речи…
Несколько секунд Куприянову хватило, чтобы пересечь приемную и открыть дверь кабинета. Кабинет был просторен, в два окна. За ними стоял погожий летний день. Комната была залита ласковым солнечным светом.
Юрий Владимирович сидел за письменным столом, погруженный в чтение какого-то журнала. К столу вела ковровая дорожка.
На звук закрывшейся двери он поднял от журнала голову.
По ковровой дорожке к нему медленно шел Геннадий Николаевич Куприянов.
Андропов, загипнотизированный взглядом незваного гостя, поднялся, подавшись вперед, и с ужасом смотрел на Куприянова безумными глазами, которым толстые стекла очков придавали нечто сатанинское.
— Вы?… Вы?
— Я,— сказал Куприянов, вплотную подойдя к письменному столу.
Теперь они стояли друг против друга, и только небольшой канцелярский письменный стол разделял их.
— Тебе нечего мне сказать, Юра? — Голос неожиданно стал хриплым.
Андропов молчал…
— Нечего…— Геннадий Николаевич глубоко вздохнул, чтобы хотя бы немного успокоиться,— И мне нечего тебе сказать…
Правая, искалеченная на допросах рука с трудом поднималась до плеча, и поэтому Куприянов, неумело размахнувшись левой, ударил по щеке Андропова, который даже не сделал попытки уклониться, не сильно, но оглушительно: показалось даже, что звонкое эхо укатилось под высокий потолок.
Да, удар был несильный, но оказался достаточным, чтобы Юрий Владимирович, потеряв равновесие, рухнул на стул. От резкого рывка головы на стол упали очки.
