Читаем без скачивания ПОХИЩЕНИЕ БЫКА ИЗ КУАЛЬНГЕ - Т. Михайлова

Карни, в противоположность Келлехеру (см. выше), не считает, что к VII в. «Похищение Быка из Куальнге» было популярно лишь в каком-то одном районе Ирландии. Он готов, скорее, согласиться с тем, что говорится на этот счет в истории о том, «Как было найдено «Похищение Быка из Куальнге»» – иными словами, полагает, что сага существовала в традиции как бы в растворенном состоянии, имея ряд центров распространения и бытуя в виде отдельных вариантов. Один из них, притом достаточно древний, содержится в не до конца понятной поэме некоего Лукрета. Хотя «Похищение» и не названо там своим именем, ясно, что речь идет об описанных в нем событиях. Между тем изложены они отлично от «канонического» варианта. Так, здесь вовсе не упоминается Коннахт и, похоже на то, что Айлиль и Медб являются правителями Лейнстера, иначе говоря Тары. Иная и завязка сюжета: Медб склоняет Фергуса к предательству, которое он и совершает из-за «тела женщины». Однако самое интересное заключается в том, что место Кухулина, который даже не упоминается автором, занимает Фиак, сын Фергуса, который защищает границы Улада{416}. Все изложенное не позволяет сделать каких-либо окончательных выводов о первоначальном ядре саги, однако лишний раз подтверждает, насколько могла быть сложна ее история.

Попытки приблизиться к пониманию ирландского героического эпоса с иных позиций не столь уж часты. Среди них бесспорно выделяется исследование братьев Рис{417}, посвященное самым разнообразным областям духовного наследия островных кельтов. Эта талантливая книга сразу вводит нас в другой мир, хотя и говорит нередко об одних и тех же вещах. О'Рахилли, в меньшей мере Мак Нейлл и другие, обращаясь все к тому же ключевому для сюжета «Похищения Быка из Куальнге» пятеричному делению Ирландии, примеривают его к всевозможным историческим вариантам политической структуры острова. Нигде в обширном исследовании О'Рахилли не встретить упоминания о том кардинальном факте, что подобное деление вне всяких политических ассоциаций и соответствий или, вернее, прежде них, было во многих удаленных друг от друга традициях основным способом освоения мирового пространства, тесно связанным с изначальными космологическими представлениями{418}. Религиозные представления, культовая практика и социальные установления ирландцев с самого раннего времени отмечены следами подобной структуры – ей соответствуют в ирландской традиции пять священных деревьев острова, пять королевских заезжих домов, центров общественных церемоний, и даже правила распространенных среди знати игр. Можно указать также на подробно описанное внутреннее устройство королевских покоев в Таре и разветвленную систему классификаций по различным признакам, связанную с пятеричным делением. Ему же, только в «вертикальном» плане, соответствует мифологема о пяти поколениях завоевателей, уже достаточно рационалистически изложенная в упоминавшейся нами Книге Завоеваний Ирландии.

Местом схождения границ четырех королевств считался холм Уснеха (ирландский вариант представления об омфалосе – центре мира) и огромное значение, которое получило это место, было результатом вовсе не «народного искажения» (popular distortion) реальности, а ее осознания в высшем и, с некоторой точки зрения, единственно реальном смысле. Сага как традиционный жанр в ранние времена не могла не ориентироваться именно на этот уровень, ибо, как и прочие эпические жанры, никогда не отражала историю в нашем понимании ее как некой объективной истины{419}.

Единственный момент, как может показаться, нарушает стройность описанной выше системы. Если совершенно очевидно, что четырьмя королевствами считались Улад на севере, Коннахт на западе, Лейнстер на востоке и Мунстер на юге страны, то насчет пятой части возникают сомнения. Логично было бы предположить, что ею являлась центральная часть страны. Действительно, мы знаем о существовании такой области, называвшейся Миде, т. е. именно область Центра. Однако существуют и данные, из которых видно, что в ряде случаев центральная область не учитывалась и вместо нее в общем счете фигурировал некий второй Мунстер. Это противоречит в принципе довольно известному тексту, в котором иерархия провинций отражена совершенно четко: «…знание на западе, битва на севере, изобилие на востоке, музыка на юге, власть в центре»{420}. Слова эти принадлежат Финтану, о котором мы упоминали выше. Проблему второго Мунстера такой исследователь, как О'Рахилли, просто сбрасывает со счетов, полагая, что в этой «официальной» традиции возможно отразилось расширение территории Мунстера за счет части территории Коннахта{421}. Между тем, как было справедливо замечено{422}, эта числовая неустойчивость соответствует тому факту, что если одновременно считать среди завоевателей Ирландии и Кессаир (символически отделенную от прочих водами потопа), и потомков Миля, т. е. гойделов, то всего получается не пять, а шесть их нашествий. Связь; между Мунстером вообще и «вторым Мунстером», в частности, со спутниками Кессаир представляется очень возможной. Это южное королевство в символической иерархии считалось связанным с изначальным хаосом, хтоническим миром, тайным знанием и поэтическим искусством, имело женский, по преимуществу, характер. На западном побережье Мунстера по традиции высадились спутники Кессаир и, таким образом, понятно, что обе пятеричные классификации дополняют друг друга. «Второй Мунстер» – это как бы полюс Миде, причем их можно представить себе как нижний и верхний полюса, олицетворение сакральной политической власти (связанной с сыновьями Миля – гойделами) и власти потусторонних сил. Четыре же остальные королевства могут быть представлены фигурами друида, воина, земледельца и раба.

Описанная нами классификация может быть проиллюстрирована множеством ирландских текстов и хорошо согласуется с выдвинутой известным исследователем Жоржем Дюмезилем «теорией функций», находящей в памятниках самых разных традиций четко выравненные противопоставления, подобные ирландским. Коллизии, вытекающие из взаимоотношений представителей различных функций, обнаруживаются в самых разнообразных, в том числе и эпических, памятниках. Понятно, что искать прямое соответствие между уровнем подобной классификации и реальными коллизиями политического противоборства, перекраивающими карту страны – значит идти в совершенно неправильном направлении.

Увиденная в функциональной перспективе сага «Похищение Быка из Куальнге» оборачивается совершенно иной стороной. Сами собой уходят на второй план вопросы «мифичности» или историчности ее героев, а также исторического зерна ее основной коллизии. На первый план выдвигаются иные уровни смысла. Уже недостаточно сказать о том, что у ранних ирландцев – скотоводов по преимуществу – набеги с целью похищения скота были обычным явлением, и сага, возможно, отразила какой-то наиболее запомнившийся из них. Борьба Коннахта и Улада, по теории братьев Рисов, превращается в, если можно так выразиться, борьбу функций. Королева Медб, чей образ совершенно определенно связан с принципом верховной власти (нам известна еще одна Медб из Тары – хотя здесь, может быть, мы имеем дело с одним и тем же персонажем – которая, по традиции, выходила замуж за нескольких королей Тары подряд), выступает на стороне Коннахта и стремится добыть быка, в разных культурах символизировавшего военную силу. Правда, здесь остается несколько неясной причина коалиции остальных королевств с Коннахтом{423}. Рисы сравнивают битвы между королевствами со сражением Первой битвы при Маг Туиред (см. выше), где боги-мудрецы, Племена Богини Дану, столкнулись с Фир Болг – воинами.

Можно ли признать такую трактовку саги более верной, чем все остальные? Несмотря на то, что она талантливо и основательно аргументирована, думается, что принять ее можно лишь с оговорками. Прежде всего потому, что в нее, как, впрочем, и в описанные выше, не укладывается все многообразие содержания саги. Можно, конечно, возразить, что всякое объяснение неизбежно содержит долю абстракции, отхода от живой плоти исследуемого явления. Однако такое абстрагирование будет творчески плодотворным только в том случае, если будет выстроено, вычленено из текста произведения, а не наложено, не вчитано в него. Бесспорно, в «Похищении Быка из Куальнге» есть основания для самого разного прочтения, но в саге они сосуществуют в виде живого единства, а не перекрещивающихся прямых линий. Учитывать это необходимо. Живое единство эпического памятника (и не только его) обеспечивалось его традиционностью, самим фактом существования внутри традиции. Термин этот может пониматься по-разному, и здесь мы хотели бы подчеркнуть лишь одну его сторону, а именно ту, которая на всех этапах жизни памятника обеспечивала центростремительную направленность разнообразных слоев и элементов, его составляющих. Среди них и мифологические мотивы, и героические сказания, и встречающиеся лирические описания. Эпос уладского цикла зародился очень давно и существовал в традиции веками. Естественно, что он не мог не развиваться вместе с тем обществом, которое его породило. Любой конкретный эпический памятник пока он оставался живым, не мог не обогащаться новыми мотивами и элементами, причем не надо думать, что развитие совершалось, так сказать, по прямой восходящей линии. К примеру, на уровне сюжета и текста в целом мифологические мотивы могли проникнуть в ткань героических сказаний не на самой ранней ступени развития текста. Другие мотивы мифологии заметны в нем уже в пережиточном и сильно рационализированном состоянии. В памятнике, действительно принадлежащем традиции (в данном случае это слово можно писать и с заглавной буквы), замечательна именно возможность бесчисленной перемены акцентов, допустимость забвений и искажений, приспособляемость к условиям времени без того, чтобы все это нарушало ощущение правдивости его как целого, свойственного на разных этапах носителям культуры.