с надписью на дощечке, извещающей, что здесь остановка автобуса по требованию. На скамейке сидит пожилой, бедно одетый мулат с какой-то плетеной корзинкой, покрытой широкими банановыми листьями. Подходим, здороваемся и садимся рядом с ним на скамейку.
— Часто ли ходит здесь автобус? — спрашиваю его я.
Он удивленно вскидывает на нас глаза и отвечает с сильным акцентом:
— Да, сеньор, один раз в полчаса. Если сеньоры спешат, они могут вызвать таксомотор по телефону. — И он показывает в сторону телефона-автомата, стоящего под навесом около бензиновой колонки. Я благодарю и отвечаю, что если до прихода автобуса осталось немного, то мы лучше подождем. Мне совершенно не хочется ехать в такси — слишком хорошо знакомы мне эти яично-желтые или карминово-красные, грязные разболтанные машины с полоской из белых квадратов на кузове.
— Автобус должен быть минут через десять, — говорит мулат и спрашивает: — Вы не американос?
— Нет, — отвечаю я и в свою очередь спрашиваю его, почему он так решил. Он мнется и не отвечает на вопрос.
Солнце печет нестерпимо, его отвесные лучи падают на голову и плечи, и, несмотря на то, что наши тела уже достаточно закалены плаванием в пассатах и ежедневными морскими ваннами, нам жарко. Чтобы продолжить разговор с нашим соседом, говорю:
— Очень жарко у вас в стране, без привычки здесь, вероятно, тяжело жить.
Он усмехается.
— Привычка здесь помогает мало, белые плохо переносят наш климат, даже если живут здесь много лет. — Он, немного помолчав, спрашивает: — Откуда приехали сеньоры?
— Мы русские моряки, — отвечаю я, — уже больше двух месяцев, как вышли из России.
Наш собеседник круто поворачивается к нам, и вся его флегматичность мгновенно исчезает.
— Вы русские? С того парусного корабля, который стал на заводе в ремонт? — спрашивает он быстро и, получив утвердительный ответ, встает и протягивает руку по очереди мне и Жорницкому.
— Я — учитель, — говорит он, — меня зовут дон Фернандо, я живу вон там. — Он показывает рукой в сторону группы домиков в рощице. — Я очень счастлив, что вижу русских и говорю с ними. Вы спросили, почему я решил, что вы не американос, я вам отвечу: потому что американос не считают нас, хозяев этой земли, за людей и никогда не будут говорить так, как вы говорите. Только русские, братья всех, кто работает, могут говорить так.
Он волнуется, и от этого его акцент еще усиливается, и он часто вставляет отдельные слова и целые фразы по-испански.
— Мы здесь очень много слыхали о далекой холодной стране, в которой величайшие люди нашей эпохи зажгли огонь братства народов. Американос всячески обливают грязью вашу великую страну, но мы знаем цену их радио и их печати, и знаем их самих и глубоко верим, что великое дело, начатое в вашей стране, победит.
Я прерываю его:
— Полисмен уже заинтересовался нашим разговором, не повредит ли вам это? — я киком показываю в сторону ворот, из которых мы вышли и в которых сейчас стоит высокая фигура полисмена, внимательно смотрящего в нашу сторону.
— Пусть смотрит, — с жаром говорит дон Фернандо, — они и так знают, как мы относимся к ним. Никакие полисмены в мире не могут зажать рот народам Центральной и Южной Америки. Когда-нибудь и мы соберемся с силами и выкинем всех американос, всех до одного, из нашей страны, пусть убираются к себе в Штаты, им здесь делать нечего.
— Автобус, — говорит Жорницкий.
По шоссе быстро катит небольшой красный автобус. Мы поднимаемся.
— Вы тоже в город? — обращаюсь я к нашему собеседнику.
— Нет, только две остановки, — говорит он и, показывая на корзину, добавляет: — У меня маленький садик, везу немного фруктов сестре. Ее муж умер, и ей с тремя детьми приходится очень плохо. Конечно, это небольшая помощь, но я сам с трудом свожу концы с концами, а когда нечего есть, то и это будет не лишнее. Вот до чего довели нас порядки американос. Ну, когда-нибудь мы с ними рассчитаемся сполна.
Автобус останавливается, и темнолицый шофер выглядывает в дверцу. Мы заходим и садимся. Народу немного, большинство мулаты и испанцы, несколько негров. Мест рядом нет, и мы рассаживаемся отдельно. Машина трогается и быстро несется по гладкому шоссе. Мимо мелькают рощицы, маленькие домики, тропические заросли, полянки. Иногда проносятся встречные машины. Автобус идет быстро, стекол в нем нет, и ветер от хода машины приятно освежает. Шофер замедляет ход и что-то спрашивает по-испански у пассажиров. Получив односложный отрицательный ответ, он снова прибавляет ход, и мимо проносится скамейка и столбик с надписью, такие же, как и те, у которых мы ждали автобуса. Немного погодя шофер снова замедляет ход у большой группы домиков, на этот раз на свой вопрос он получает несколько утвердительных ответов. Около скамейки и столбика автобус останавливается, трое из пассажиров поднимаются, и среди них наш собеседник. В дверях он оборачивается, с улыбкой кивает нам и выходит. Машина трогается. За поворотом навстречу машине несутся дома, какие-то склады, по обеим сторонам шоссе начинаются тротуары.
Встречные машины все чаще и чаще проносятся мимо нас. Шоссе переходит в улицу. Автобус делает крутой поворот и останавливается на небольшой площади. Пассажиры встают и, выходя из машины, платят шоферу за проезд. Мы с Жорницким выходим последними и, расплатившись с шофером, идем на поиски агентства. Повернув в первую же улицу с площади, мы читаем надпись: Боливар-стрит. Именно эта улица нам и нужна.
По сторонам улицы Боливар тянутся высокие пальмы с гладкими стволами. Одна за другой мелькают машины, тротуары полны народа. Под парусиновыми пестрыми навесами сверкают витрины магазинов и кафе. Встречные прохожие, в большинстве темнокожие, одеты в различной степени свежести белую одежду. Иногда группами встречаются американские военные моряки. Они держат себя здесь так же, как и в далеком туманном Плимуте, и, так же как и там, при встрече с громко галдящей и чавкающей жевательной резинкой толпой моряков поспешно уступают им дорогу местные жители.
Испуганно шарахается в сторону от одной из таких ватаг высокая, стройная и удивительно красивая испанка в темной мантилье. Компания провожает ее свистом и циничными репликами. Наблюдавший эту сцену пожилой прилично одетый негр в пенсне не успевает сойти с дороги, как один из моряков, размахнувшись, с силой швыряет ему в лицо недоеденную половинку банана. Негр быстро уступает дорогу и, поправляя пенсне, поспешно переходит на другую сторону улицы. «Веселая» компания провожает его свистом и улюлюканьем:
— Ниггер! Ниггер! Прочь! Черная собака!
