его баулом. — Федор, ты как? Сам справишься? — крикнул он мне.
— Иди, вон, смотрю, твои сыны подходят, — я кивнул на темные силуэты парней, которые медленно двигались вдоль натянутой веревки.
Сильный порыв ветра едва не сшиб с ног. У человека с палаткой вырвало полотнище и унесло в снежную темь. Я схватил того, что был ближе ко мне, за рукав дохи и подтянул к веревке. Он посмотрел мне в лицо, понял без слов, схватился за веревку и начал медленно продвигаться навстречу смутным теням. Хотел уже отправиться за ним, но стук не прекращался. Стучали возле автомобиля. Наклонился, сунул руку в снег и нащупал тело. Вытянул из сугроба еще одного человека, облепленного снегом так, что не видно лица.
Тут подоспели сыновья охотника.
— Кузька с отцом первого к избе повели, — прокричал мне в самое ухо один из них, кажется, Пахом.
Иван закинул руку замерзающего человека себе на плечо, тот разжал пальцы и выронил гаечный ключ, которым только что стучал по днищу автомобиля.
Кузьма подхватил ключ на лету, сунул за пазуху. Он встал с другой стороны и обхватил несчастного за талию, закинув себе на плечо его другую руку.
— Веди, — прокричали мне и я первым, держась одной рукой за веревку, второй за доху какого-то из сыновей Черных, стал медленно продвигаться вперед.
В избушку ввалились минут через пятнадцать, но они показались мне вечностью.
Илья Евдокимович уже раздел пострадавшего, того, которого принес на своих плечах в избу, теперь растирал его побелевшие пальцы ног шерстяной ветошью. Руки пострадавший тер сам — такой же шерстяной тряпкой, кажется, чьей-то драной рукавицей.
Второй «гость» сидел на скамье, спина была прямая, плечи расправлены, голова гордо поднята. Я узнал его — тот самый «истинный ариец», встреченный мной в пассаже, в компании Фильхнера.
«Найденыш» Ильи Евдокимовича почти очухался, а вот тот, которого откопали из-под снега, приходил в себя очень долго. Его так же растерли, накрыли всеми одеялами, какие были в избушке и оставили приходить в себя.
— Ошшень карашшо, ви нас находийт. Я вас нанимайт, — резким, каркающим голосом проговорил новый постоялец нашей избушки.
Я обернулся к нему, удивленно поднял брови и поинтересовался:
— Как-то вы легкомысленно выехали зимой неподготовленными к такой сложной дороге. А господин Фильхнер там остался? У машины, господин… — я сделал паузу, давая немцу возможность представиться.
— Барон Ганс Вольфганг фон Рихтгофен, — соизволил назвать свое имя чванливый немец. — Герр Вильгельм Фильхнер ехайт ф тругой сторона. Мы с ним фстретчатся ф Тшугушак. Весной, но фас этто не есть касайтца.
Не смотря на передрягу, в которую попал его маленький отряд, надменность с лица «истинного арийца» не пропала. Он вел себя так, будто весь мир ему должен.
— Да ты, друг ситный, не барон, а баран, — сердито проворчал Черных. — Эт надоть было дутумкаться, за избой лагерем встать? В избу что, мозгов не хватило, зайти?
— Стесь не есть карашшо, стесь есть такой грясь, — и немец указал пальцем на паутину в углу.
— Ишь, какой привередливый. А сгинуть в темном буране — это всем на радость? — не мог успокоиться Илья Евдокимович.
Он налил в кружки чай, поставил перед замерзшими немцами. Тот, что лежал на лавке, завозился, выполз из-под одеял и, сунув ноги в унты, добрел до стола. Тяжело опустился на лавку и застонал. Вытягивая ноги. Но тут же схватил кружку, поднес к лицу и, стуча зубами, стал шумно отхлебывать.
Пахом сполоснул миску, щедро навалил каши с солониной и поставил перед ним. Протянул деревянную ложку. На ложку немец какое-то время смотрел с искренним удивлением, потом взял, зачерпнул каши и, прежде чем отправить в рот, широко улыбнулся.
— Данке шон, — поблагодарил он.
— Господин барон будет есть? — поинтересовался я, придержав руку Пахома со второй тарелкой.
— Нихт, нихт, — помотал головой барон и быстро заговорил на немецком, закончив фразу словами:
— Шнелль, шнелль!
Немец с саквояжем тут же подхватился, суетливо раскрыл его, достал пачку галет и банку консервов. Так же на столе перед бароном появилась серебряная фляжка и небольшой кожаный несессер.
— Ты-то сам сядь, поешь, — предложил суетящемуся немцу сердобольный Илья. — Промерз до костей, а еда сил дает.
— Нихт! Карл есть мой слюга, — надменно заявил Ганс Вольфганг. — Он не имейт права есть еда, пока хоспоттин не обедайт.
Тот, что вылез из-под одеял, на минуту отвлекся от каши, что-то коротко бросил на немецком и барон, как это ни странно, сразу замолчал. Он самостоятельно открыл консервы, достал из несессера ложку и тщательно протер ее белоснежным носовым платком. Налил из фляги в крышечку, которая по совместительству была маленькой стопкой, немного коричневой жидкости, выпил, и только потом приступил к еде.
Карл закрыл баул, как-то бочком придвинувшись к столу, взял тарелку с кашей. Сел на лавке и ел быстро, как-то даже воровато оглядываясь на барона. Но уже было понятно, кто в этой тройке главный.
Я рассматривал третьего немца. Он сидел в толстом свитере ручной вязки, в жилете, подбитом мехом. Ел спокойно, аккуратно, иногда поднимал взгляд от тарелки и улыбался — открыто, располагающе. На вид ему было лет сорок, лысый на полголовы, глубокие морщины от ноздрей к губам, две глубокие борозды морщин от бровей, поперек лба и небольшой, но заметный шрам на скуле. Тертый калач, сразу видно, и его показная доброжелательность меня вовсе не обманывала.
Была еще одна деталь, на которую я в первую очередь обратил внимание. На мизинце улыбчивого путешественника поблескивала серебряная печатка с рубином, на котором черной эмалью был нанесен череп, кости под ним и буква «G».
Глава 27
Присмотрелся к знаку на кольце. Буква, которую принял за латинскую «G», при более внимательном рассмотрении оказалось, скорее, руной. Я спросил:
— Что это значит?
Немец взглянул на меня исподлобья и пояснял:
— Руна «Зиг». Солнце. Только солнце бывает обычное, и бывает черное. Эта руна обозначает черное солнце.
По-русски он говорил чисто, почти без акцента, разве что путал ударения. Закончив есть, немец отодвинул миску, положил в нее ложку и, аккуратно смахнув на ладонь крошки, ссыпал их в грязную посуду.
— Миллер, — представился он, глядя мне в глаза прямо, без какого либо выражения.
— А по имени? — уточнил я.
— Миллер, просто Миллер, — ответил он тем
