– Так отправляйтесь туда, откуда прибыли, – холодно ответила Анна, собираясь выйти из комнаты.
Вскочив со стула, посол удержал ее.
– Подумайте, графиня, к каким последствиям это может привести! Вы заставляете короля прибегнуть к крайним мерам, к жестокой суровости. Он может применить силу, и вам все равно придется отдать бумагу.
– Пусть попробует! – ответила графиня Козель.
– Это была бы слишком прискорбная мера, – промолвил Вацдорф, – все, кто радеет о вашем благе, рады были бы избежать этого, я тоже хотел бы уберечь вас. Если будет применена сила, вам больше не на что надеяться, а при добровольном согласии вы получите…
Графиня не дала ему договорить.
– Вы хотите, чтобы я продала свою честь и назначила ей цену? Ручаюсь, что в королевской казне не хватит денег, чтобы оплатить мою честь, я не продам ее за все сокровища мира. – Слова эти графиня произнесла с гордостью и твердой решимостью. – Пусть весь мир знает, как гнусно была я обманута, какую постыдную сделали из меня игрушку. – Слезы хлынули у нее из глаз. – Нет, – взорвалась она вдруг, – вы лжете, не может быть, чтоб то была воля короля, я не верю. Стараясь защитить государя, вы черните его. Я допускаю, что он мог проявить минутную слабость, но не сомневаюсь в благородстве его души. Король не может этого требовать.
Вацдорф, не говоря ни слова, медленно расстегнул сюртук, вытащил пачку бумаг, извлек письмо и полномочия короля и так же молча протянул их графине. Анна пренебрежительно взглянула на бумаги.
– Если обещание короля, скрепленное его подписью, потеряло всякое значение, – сказала Анна, отстраняя бумаги, – то почему я должна считаться с этим письмом и этой подписью? Завтра король может повелеть отнять у вас письмо и отменить свое решение!
Явно растерявшийся Вацдорф сложил письмо и спрятал его обратно.
– Графиня, – сказал он тихо, – ваше поведение вызывает во мне сочувствие, хотите верьте, хотите нет, но я ничего больше сделать для вас не могу. Бога ради, подумайте, на что вы себя обрекаете. Я не смею молвить ни единого слова против короля. Король прекрасный, благороднейший человек, но он обязан защищать свое королевское достоинство, так как несет ответственность перед монархами, перед народами. Когда речь идет о делах государственных, все средства хороши. Вспомните участь многих, очень многих людей. Опасно противиться королю, когда им овладевает ярость.
– Я знаю его лучше, чем вы.
– Король наш может быть сколь добрым, столь и страшным, – сказал Вацдорф.
– Знаю.
– Умоляю вас!
– Не тратьте попусту времени и труда, – сказала графиня спокойно, – угрозы действуют на меня еще меньше, чем уговоры, я бы умерла со стыда, если бы испугалась их.
Вацдорф еще пытался убедись графиню, но тщетно: Козель, окинув его презрительным взглядом, вышла из комнаты. Ему не оставалось ничего другого, как вернуться в Дрезден и доложить о второй неудавшейся попытке.
3Есть люди, радующиеся чужому горю; они жадно ловят стоны, упиваются страданием, глумятся над несчастьем. Что бы ни было причиной – легкомыслие или злоба, это свидетельствует о характере не слишком благородном. Несчастье, постигшее Козель, вызывало у ее недругов неудержимую жажду мести и любопытство. Правда, своим надменным видом Анна прежде часто давала им понять, что они недостойны ее дружбы, но сблизиться с кем-нибудь при дворе, полном интриг, и впрямь было трудно.
Анну не оставляла в покое назойливая баронесса Глазенапп. Убедившись однажды в лицемерии баронессы – выслушав Анну с дружеским участием, баронесса, выйдя за дверь, тут же зло высмеяла ее, – Анна отказала ей от дома. Глазенапп потом долго не показывалась, и меньше всего можно было ждать ее сейчас, когда Анна не имела уже ни веса, ни друзей даже среди тех, кто сохранил еще остатки совести.
Каково же было удивление графини, когда на следующий день после визита Вацдорфа ей доложили о приезде баронессы. Анна заколебалась – принять баронессу значило выставить себя на посмешище, выслушивать ее притворные уверения в сочувствии. Баронессе Глазенапп пришлось долго ждать, но это ее не обескуражило. Она обошла дом, нижний этаж которого занимала Козель, и, заглядывая во все окна, искала Анну, чтобы добиться свидания с ней. Ей и впрямь удалось разыскать графиню, сидевшую в своем кабинете; перегнувшись через растворенное окно, баронесса упросила принять ее.
– О, не прячься, моя дорогая графиня, – заговорила она, – мне известно, что ты не веришь в мое доброе к тебе расположение, но я прощаю, мне так жаль тебя. Вели впустить меня, я привезла кучу новостей и единственное мое желание – обнять тебя.
Козель, усталая и измученная, приняла баронессу, и та, опустившись на стул, стала разглядывать себя в зеркале, поправляя растрепавшуюся прическу.
– Я хотела доказать тебе, что у меня есть сердце, хотя дрезденские негодяи ни во что меня не ставят, – начала она. – Какой только поклеп они не возводят на меня! Поверь, графиня, я завидую твоему уединению; живя при дворе, да еще при таком, как наш, можно просто взбеситься, вот как я.
Она помолчала немного, уселась поудобней, огляделась вокруг.
– А в Пильниц тихо, уютно и красиво, не так уж было бы плохо, если бы тебя хоть здесь оставили в покое. Но нет, эта мерзкая Денгоф хочет изгнать тебя и отсюда.
Анна пренебрежительно усмехнулась.
– Так вот, эта особа уже у нас, в Дрездене, – затараторила Глазенапп, – и, поскольку она страшно боится, что ты будешь стрелять в нее из пистолета, подполковник Шатира и шесть кавалергардов не отходят от нее ни на шаг. От такой гвардии любой, пожалуй, не откажется, даже кому бояться нечего. Поместили ее пока у Фюрстенберга; впрочем, к тому времени, когда готов будет для нее дворец, царствование ее окончится.
– У них ведь есть мой дворец, – пробормотала Козель.
– Этот дворец предназначен для курфюрста, – продолжала всезнающая баронесса. – Шатира – гофмаршал, министр, друг, а вполне возможно, что он на ролях камеристки у Денгоф… Флемминг устраивает прелестные вечеринки для короля, новой фаворитки и их приближенных, трезвыми они никогда домой не возвращаются. Говорят, что на одной из таких вечеринок Флемминг, изрядно подвыпив, растрогался, потрепал Денгоф по подбородку и наградил ее вполне достойным эпитетом. Денгоф ничуть не рассердилась, впрочем, я слышала, что она так добра, что не прочь поделиться даже сердцем короля, но, конечно, не с такой страшной соперницей, как ты, моя милая, ведь ты бы хотела владеть им безраздельно.
Баронесса Глазенапп наклонилась к графине, огляделась осторожно, приложила палец к губам.
– Король ужасно изменился, – прошептала она, – мы знали его, как очень доброго государя, а теперь он становится суровым и жестоким.
