сохранить память о нём. А имя Софокл выбрал твой отец. Это был один из величайших греческих драматургов. Он был знаменит своим музыкальным талантом, энтузиазмом и очарованием.
— Правда?
— Всё, что я знаю о Софокле, я узнала от твоего отца. Однажды, когда он был пьян, они с Бартоломью начали читать одну из его пьес вслух: Царь Эдип. Но это не продолжалось долго. Я положила этому конец.
— Почему, Мама?
— Я не верю, что пьяные старшеклассники, какими бы искренними они ни были, могли бы отдавать честь великому драматургу. Она рассмеялась. — Плюс, мне это показалось скучным.
Я передал Софокла Миссис Кинтана. — Софокл, прошептала она и поцеловала его в лоб.
— Что ж, это отличное имя. Не очень-то мексиканское, но отличное имя. Софокл Бартоломью Кинтана. Поистине отличное имя. Его, конечно, не было в моём списке, но всё же.
— Мы думали, оно тебе понравится, Данте.
— Это слишком большое имя для такого мелкого пацана.
— Он ещё вырастет для него.
Восемнадцать
Я ПЯЛИЛСЯ НА картину, которую нам подарила Эмма. Это была странная и завораживающая картина. Я сегодня попросил Данте снова почитать мне поэму, и я потерялся в его голосе, не очень-то вслушиваясь в то, что он читал, слушая только упрямую нежность в его голосе. Когда он закончил читать, он посмотрел на меня с грустью в глазах. — Она такая печальная, эта поэма. Мы что, все впадаем в печаль, Ари? Это произойдёт со всеми нами?
Я ничего не ответил, не мог.
Он положил поэму обратно в конверт, а конверт — в ящик своего письменного стола. Я заметил заявления на принятие в колледж на его столе. — Сколько колледжей ты рассматриваешь?
— Ну, — сказал он — около четырёх или пяти. Но я очень заинтересован в одном из них. Это небольшой колледж свободного искусства в Оберлине, Огайо. А ещё я подал заявку на летнюю программу по искусству в Париже. Он не выглядел так, будто был полон энтузиазма. Я думаю, он не очень-то хотел разговаривать о заявлениях в колледж и Париже. — А ты?
— Я поступаю в TU[7]. В общем, как-то так.
Он кивнул
Мы оба были опечалены.
Не будет никакого Ари в Оберлине, Огайо.
Не будет никакого Данте в Остине, Техас.
Не думаю, что хоть кому-то из нас нравилась эта тихая грусть, царящая в комнате. Но Данте не хотел грустить, поэтому сменил тему. — Я как-то разговаривал со Сьюзи об искусстве и она меня проинформировала, что Плот «Медузы» тебе понравилась больше всего.
— Это моя любимая картина, и ты об этом знаешь. Он попытался начать со мной поссориться — но он просто дурачился. Я всегда знал, когда он дурачится. — Боюсь, тебе придётся выбрать другую любимую картину.
— Не-а, не буду.
— Видимо, ты не такой уж оригинальный, как я думал.
— Я никогда не говорил, что я оригинальный.
И потом он рассмеялся.
А за ним и я.
А потом он поцеловал меня. И нам больше не было грустно.
Девятнадцать
ПАРУ ДНЕЙ СПУСТЯ школа закончилась, мы с Кассандрой пошли на похороны Рико. Мы сели рядом с Дэнни в конце церквушки. Она была маленькой и простенькой.
Моя мама сказала, что похороны это воскрешение.
Но было не похоже, что воскрешение имело место здесь. Была только печаль над телом Рико в гробу. И тихие всхлипы его матери.
После этого, мы с Кассандрой и Дэнни пошли в Угольщик. Не знаю, распробовал ли Дэнни вообще вкус его еды — он просто проглотил её. — Наверное, я просто был голоден, — сказал он.
Мы сели на одну из уличных скамеек и слушали музыку, которая исходила из радио моего грузовика. Началась — Everybody Wants to Rule the World и Дэнни с Кассандрой улыбнулись друг другу. — Дэнни, это наша песня, детка. Она взяла его за руку, и они долго танцевали на парковке. На мгновение Дэнни почувствовал себя счастливым.
Это была лишь маленькая, тихая сцена среди множества других сцен в истории моей жизни. И я полагаю, этот момент не казался мне очень важным.
Но он был важным. Он был важен для Кассандры. И для Дэнни. И для меня.
Двадцать
— ТЕБЕ СТРАШНО, АРИ? Повидаться со своим братом?
— Не страшно. У меня будто бы бабочки в животе. Мои внутренности — полный бардак.
— Надеюсь, это не слишком больно.
— Слишком — это сколько?
— Я знаю, тебе нужно самому с этим справляться. И это очень круто, что ты проведёшь время со своим отцом. Но я бы очень хотел поехать с тобой.
— Ты будешь со своими родителями и навестишь семью в Калифорнии. Это же очень хорошо.
— Да, но я не чувствую себя с ними в своей тарелке. Они все будут разговаривать по-испански и снова будут меня ненавидеть за то, что я на нём не говорю — и они все будут считать, что я думаю, что я слишком хорош для того, чтобы говорить по-испански, а это неправда — в общем, к чёрту эту дрянь.
— Мы оба делаем то, что должны, Данте. Это от нас не зависит.
— Да, да. Иногда ты слишком много болтаешь.
— Я чего-то не договариваю — а потом говорю слишком много. Понятно. Это будет не очень долгая поездка.
— Думаю, иногда нам необходимо идти своими, раздельными путями.
— Но потом мы оба вернёмся назад. И я буду тут. И ты будешь тут. Мы оба снова будем сидеть там, где сидим сейчас.
— И ты поцелуешь меня, Ари?
— Может быть.
— Если нет, то я тебя убью.
— Нет, не убьёшь.
— Почему ты так уверен?
— Ну, начнём с того, что мёртвые мальчики не могут целоваться.
Мы улыбнулись друг другу.
— Иногда, Ари, моменты, когда мы не вместе, кажутся вечностью.
— Почему мы так часто говорим слово «вечность»?
— Потому что когда мы кого-то любим, именно это слово и приходит на ум.
— Когда я думаю о слове «любовь» — я думаю об имени Данте.
— Серьёзно?
— Нет, я сказал это просто так.
Мы сидели в долгом моменте тишины, которая была не очень комфортной. — Счастливого Рождества, Ари.
— Счастливого Рождества, Данте.
— Когда-нибудь мы проведём Рождество вместе.
— Когда-нибудь.
Двадцать один
ДАНТЕ, ДО ТОГО КАК УЙТИ, ПОВЕСИЛ картину, которую нам подарила Эмма на стену в моей спальне.
— Он будто бы говорил за меня, когда рисовал эту картину. И когда он написал свою поэму.
— Он говорил за тебя,
