стеснительность, которая всё это время жила внутри меня захочет проявиться прямо сейчас.
— Я вижу, — сказал Мистер Кинтана. — А ты ещё и удивляешься, почему я говорю всегда говорю тебе и Данте, какой ты очаровательный.
— Нам ведь не обязательно входить, Мистер Кинтана?
Он ухмылялся от уха до уха. — Знаешь, Ари, ты поступаешь ужасно по-взрослому.
— Ну, это происходит с лучшими из нас.
Он склонил голову на бок. — Правильно говоришь. Он провёл меня к обеденному столу, которым они никогда не пользовались. Я поместил на его середину цветы. — Соледад, иди посмотри на это.
Миссис Кинтана была в фартуке и, видимо, долгое время была на кухне. — От тебя, Ари?
Я вроде как просто пожал плечами.
Она поцеловала меня в щёку. — Когда-нибудь, — сказала она, а затем подмигнула, — ты осчастливишь какого-то мужчину.
Я не знал, стоило ли мне смеяться — но я посмеялся. И потом я сказал, как идиот, — Это, наверное, шутка, да?
Её улыбка. Я думаю, подходящим словом было бы слово — сияющая. Может быть, вокруг женщин, которые ждут ребёнка, образуется гало. Каким-то образом беременность Миссис Кинтана превратила её в девочку. Это было мило. Но я надеялся, что прежняя Миссис Кинтана однажды вернётся.
Я наблюдал, как моя мать пекла пироги. Пироги с яблоками и орехами пекан уже были в духовке. Она всегда делала вишнёвый пирог для моего отца — потому что он был равнодушен к тыквенному. И все любили пирог с орехами пекан. Я был просто помешан на тыквенном пироге. Я его обожал.
— Почему ты просто не закажешь их в пекарне?
— Когда это я вообще хоть что-то заказывала в пекарне? Я даже торты на дни рождения не заказываю.
— Но ведь это много работы.
— Но только если ты не любишь печь. Это часть всего праздника.
— Правда?
— Да. Абсолютная. А знаешь, кто научил меня печь лучшие пироги?
— Кто? Твоя мама?
— Не-а.
— Тётя Офелия?
— Твоя тётя Офелия однажды спалила замороженный яблочный пирог. Но на самом деле это был единичный случай.
— Ну, тогда кто?
— Миссис Альвидрес.
— Миссис Альвидрес? Она?
— Да, она.
— Не шутишь?
— Не шучу.
Ужин не очень-то был похож на ужин. Мы все в один день собрались у Кинтана. Когда мы подошли к их входной двери, Миссис Кинтана сказала, — У меня были схватки.
— О, нет, — сказала моя мама. — Мы должны отменить ужин.
— Не глупи — это наверняка просто ложные схватки. Она не выглядела особо взволнованной. Затем на её лице отразилась боль, она немного нагнулась и глубоко вдохнула, затем ещё раз. Моя мама взяла её за руку и помогла ей дойти до гостинной и присесть. И потом Миссис Кинтана улыбнулась. — Всё прошло. Мне намного лучше.
— Как давно у тебя эти схватки?
— Периодически сейчас и почти всю ночь. Но они непостоянные. И я думаю сейчас ещё не время. Мистер Кинтана налил моим родителям по бокалу вина. Он и Миссис Ортега уже во всю наслаждались своим красным вином.
— Мне кажется, у тебя сегодня начнутся роды. Миссис Ортега выглядела обеспокоенной.
— Давайте хорошо проведём день Благодарения. сказала Миссис Кинтана.
— Она полностью настоит на том, чтобы поесть, прежде чем отправиться в больницу. Нам с Данте уже надоело её уговаривать. Мистер Кинтана помотал головой. — Иногда Данте любит пытаться сделать что-то безнадёжное.
Миссис Кинтана простонала от боли, пока делала вдохи, затем ещё, и ещё. Потом с ней, похоже, снова всё стало нормально. — Ну, возможно, я и вообще не успею к ужину. Она рассмеялась. — Мне было двадцать два, когда у меня родился Данте. И вот снова то же самое, спустя семнадцать лет.
И вдруг её глаза широко раскрылись и она схватилась за живот. Сквозь тяжёлое дыхание она прошептала, — Сэм, думаю, сейчас подходящее время, чтобы поехать в больницу. И она рассмеялась. — О, Сэм. У тебя то же самое выражение паники на лице, как и тогда, когда Данте должен был появиться на свет.
— Я поведу. сказал мой отец.
Семнадцать
В ЧЕТВЕРГ, 24 НОЯБРЯ, 1988 ГОДА, в 10:43 вечера, появился на свет Софокл Бартоломью Квинтана в Мемориальном Госпитале Провиденса в Эль Пасо, Техас. Следующим утром я смотрел на то, как его старший брат держит его на руках со слезами на глазах. — Это мальчик, Ари. Это мальчик. И я знал, о чём он думал. И он будет натуралом. Он подарит моим родителям внуков, которых я никогда не смогу им дать.
Влияет ли то, что мы геи на наши головы и наши сердца?
— Ари, — сказал Данте. — Софокл хочет, чтобы ты его подержал.
— О, правда? — сказал я.
Данте передал мне своего брата-младенца — осторожно. Миссис Квинтана сказала, — Так мило, что ты с ним так осторожен. Но, знаешь ли, он ведь не сломается. Просто расслабься.
Данте закатил глаза на свою мать. — Теперь у нас появилась новая тема для разногласий, Мама.
— Дождись, когда я научу тебя менять подгузники.
— Я на это не подписывался.
— А тебе и не нужно подписываться. Тебя уже завербовали.
Мне очень нравилось, как Данте и его мама ладили друг с другом. Пока я держал Софокла на руках, я смотрел в его тёмные глаза. Он выглядел таким же мудрым, как и его имя.
— У тебя талант, Ари, — сказала Миссис Квинтана.
Я улыбнулся, а потом рассмеялся.
— Что в этом смешного?
— Я просто думал о поэме, которую я знаю от Данте. «В мире столько вещей на просторах Земли. Нам бы всем быть счастливыми как короли.»[6]
— Данте знает эту поэму от меня.
— Да?
— Ну конечно. Держу пари, ты думал, что он знает её от своего отца.
— Наверное, да.
— Ты знал, что я сама когда-то писала поэмы?
— Мам? Серьёзно? — сказал Данте.
— Когда я была в старшей школе. Они были ужасны. Даже хуже, чем ужасны. Я их сохранила — и однажды, я убиралась в шкафах и нашла коробку из-под обуви, перевязанную бантиком. Я собиралась их выбросить. Вообще, я их выбросила. Но твой отец их спас. Он их куда-то убрал. Я не имею ни малейшего понятия, зачем они ему были нужны.
— Потому что их написали вы, — сказал я.
Она улыбнулась. — Думаю, ты прав.
— Моя мама — поэт. Можно я их почитаю?
— Спроси у своего отца. Я не знаю, куда он их положил.
— Почему вы назвали его именно Софокл Бартоломью?
— Бартоломью был нашим лучшим другом в старшей школе. Он не так давно умер от СПИДа. Мы хотели
