Архивы и библиотеки не могут претендовать на то, что их деятельность вносит громадный вклад в народное хозяйство страны, их руководители не могут отчитаться за свою работу справками о внедрении. Поэтому логика коммунистических финансодателей была вполне понятной: люди мы образованные и понимаем, что библиотеки и архивы нужны стране, но руководители мы практичные и тратить народные денежки на их развитие, разумеется, не будем. Профинансируем тех, чья работа приумножает “валовой продукт”, а ежели останутся кой – какие копейки, то их и получат библиотеки – эти народные захребетники.
Это не ёрничество. Именно так рассуждали те, от кого зависела судьба отечественной науки. И по тому, кáк они относились к жизни библиотек и архивов, можно достоверно судить об их истинном отношении к науке в целом. Библиотеки, а не атомный проект и исследования космоса – самая характерная лакмусовая бумажка интеллектуального здоровья нации.
Здесь, правда, всех собак на коммунистический режим вешать нельзя. Как и все прочее, отношение к науке он также унаследовал от чиновников самодержавной России. Со времен Петра I, когда был задан начальный импульс приоритета инженерного дела (прикладной науки) перед чистым поиском (фун-даментальной наукой), российские правители не поощряли развитие науки, а лишь терпели ее. Коммунисты эту традицию не порушили, они лишь довели ее до полного абсурда.
Одной из самых отвратительных гримас этого абсурда явилось полное подчинение науки идеологии и даже технологии социалистического строительства. Наука не столько занималась поиском истины, сколько выполняла социальные заказы. А Академия наук, поставленная в 1929 г. на колени, так и не смогла выпрямится. Она по сути стала не Академией наук, а Академией советских наук и боролась не за чистоту науки, а за лояльность своих членов. Истины она не искала. Истины ей спускали сверху (философские, исторические, филологические, биологические и даже физические), а Академия лишь отстаивала их.
Профессор А. Гродзинский писал в 1988 г.: “Наука приняла на себя роль комментатора и обоснователя незыблемости, высочайшей прогрессивности и справедливости существующих порядков и до некоторой степени перестала быть наукой,… стала трусливой и законопослушной” [504].
Шел третий год перестройки, странной по-прежнему правила коммунистическая идеология, она уже, правда, была у финишной черты и изрядно поизносилась. У нее уже не хватало сил держать за горло все сферы жизни. Люди это быстро осознали и поспешили возвысить голос. Но, как и всегда, все беды связывали лишь с “искривлениями и перегибами сталинизма”. Ленин, сама коммунистическая идея, да и верховодившие вожди были неприкасаемы, на них опирались как на высшие авторитеты. Понимание “истинного” положения дел строго соответствовало все тем же директивным указаниям. Как в детской сказке: толпятся перед людоедом разные людишки, дрожат, переминаются с ноги на ногу и гадают – кого же он съест первого. И заискива-ют, уступают очередь другому и матерно ругают уже съеденного…
Еще одна исконно российская черта функционирования науки – ее полное и безоговорочное подчинение произволу чиновничества. Коммунисты и эту «особость» лишь довели до логического совершенства. При этом степень зависимости науки от чиновника, а чиновника от верховной власти была столь высокой, что за страхом ответственности терялся не только рассудок, но и просто – здравый смысл. О державной пользе открытий, просто о финансовой выгоде для государства доведенных до «товарного» вида научных разработок никто не вспоминал. Выгоды были не в счет. Главное – первыми рапортовать, первыми отчитаться, доказать приоритет своей вотчины, а ежели это не удастся сделать – не беда. Как говорится, еще не вечер. Можно смешать с грязью и подвести “под статью” или “под петлю” истинных авторов. Пусть не высовываются.
Поразительны в этом отношении две нашумевших в свое время истории: с «дезинтегратором» профессора И.А. Хинта и с «голубой кровью» профессора Ф.Ф. Белоярцева. О них много писала периодическая печать [505]. Сейчас на временнóм отдалении видно, что у обеих коллизий много общего, хотя, казалось бы, их полная несхожесть как бы задана изначально. Обе истории по сути об одном: о том, что интересы догмы или ведомства выше Истины и о том, что уязвленные амбиции напрочь подавляют мораль, совесть и разум.
… Эстонский ученый Иоханнес Хинт придумал оригинальную технологию изготовления нового строительного материала – силикальцита: искусственного бесцементного камня, он оказался надежным и дешевым. Лицензия на его производство была куплена Англией, Японией, Италией, Францией, Австрией. Дома из силикальцита (лапрекса, как его назвали на Западе) можно увидеть в Париже, Милане и в других городах мира. В 1974 году Хинт возглавил конструкторско – технологическое бю-ро «Дезинтегратор». Работало оно на полной самоокупаемости и уже вскоре стало приносить солидный доход. Это последнее и явилось обвинительным заключением против Хинта и его коллег. Доход и “социалистическая экономика” – понятия антогонистические. Раз доход – значит источник обогащения.
Кооператив Хинта стал зудящим раздражителем и для коммунистических ортодоксов и для тучи менее удачливых коллег – завистников. Ради “чистоты формулы” были похерены и национальный научный престиж и очевидные чисто финансовые выгоды от затеянного Хинтом дела. Одна за другой в Эстонию стали наведываться многочисленные комиссии: искали компромат. А в 1981 г. завели на 67-летнего ученого уголовное дело, об-винив Хинта в служебном злоупотреблении. Лейтмотив самый подходящий: мол, кооператив Хинту нужен только как “кры-ша”, под ней легче расхищать социалистическую собственность, получать и давать взятки, организовывать контрабандный ввоз и вывоз товаров [506]. В 1983 г. Хинта судил Верховный суд Эстонской ССР. Дали 15 лет – срок максимальный. В 1985 г. Верховный Суд СССР слушал протест заместителя председателя Верховного суда по делу Хинта. Дело, как и следовало ожидать, без особых усилий развалилось. Но сам Хинт свободы не увидел. Сердце не выдержало напраслин. Он умер в тюрьме. В 1989 г. И.Х. Хинт и все осужденные по его “делу” (Х.Я. Тяхисте, Я.А. Кыдар, И.Р. Плоом) были реабилитированы.
В этой истории, как в капле, отразился весь идиотизм развитого социализма: до предела спрямленная идея упростила жизнь лишь верным ее адептам – тем, кто преданно этой идее служил. Тем же, кто не оспаривал ее догматизма, а просто трудился по уму и совести, т.е. явно забегал вперед, мгновенно обрубали крылья. Причем старались не «органы», не ЦК. Цепную бдительность проявляли сами ученые: коллеги и сослуживцы. В конце 70-х годов коммунистическая идея, как таковая, была им полностью безразлична. Использовали ее как маску на шутовском маскараде – она надежно скрывала их бездарность и моральную деградацию. Держава, престиж, польза, внедрение – все эти словеса охотно произносились на партийных собраниях и даже на Ученых советах, но как только кто-либо на деле пытался вырваться вперед, его тут же осаживали, а коли не помогало, то и усаживали по одной из подходящих статей Уголовного кодекса. Явление это весьма характерно для коммунистической и даже посткоммунистической науки. Дело Хинта – лишь единичная его иллюстрация.
История с “голубой кровью” также по-своему любопыт-на. Если «дело Хинта» – это прмитивная травля преуспевающего ученого его куда менее удачливыми коллегами и полное безразличие (на деле) высокого партийного чиновничества к престижу отечественной науки, то проблема “голубой крови” – напротив, демонстрирует волчью схватку именно за престиж, но престиж местнический, ведомственный. Из-за этой аппаратной грызни подлинно национальный престиж вновь оказался задвинутым на самый задний план.
Суть проблемы в следующем. Ученые решили создать искусственную кровь (кровезаменитель), ее предполагали использовать вместо дефицитной донорской крови. Проблема актуальная: над ней трудятся ученые Японии, США и других стран. В СССР этой проблемой занимались два института: Биофизики Академии наук и Гематологии и переливания крови Минздрава. Вот тут-то и торчит ржавый гвоздь. Казалось бы, конкуренция – только на пользу науке. Ан, нет! Для советской науки общепринятое не подходит, ибо неизбежно с помощью примитивной под-становки конкуренция идей подменяется борьбой ведомственных амбиций, что всегда случается, когда работа подходит к концу и главные действующие лица (из научного руководства, само собой) уже готовят парадные костюмы под правительственные награды.
Чтобы доказать преимущества своего детища, в ход идут все виды оружия, кроме независимой чисто научной экспертизы, – подлоги, фальсификации, клевета, доносы. И чем важнее проблема, а значит нужнее результаты, тем более тяжелая артиллерия выводится на боевые позиции. В истории с “голубой кровью” были задействованы и президент Академии наук СССР А.П. Александров и председатель КГБ СССР В.С. Крючков.
