Раз наука государственная, извольте платить! Подобная позиция, как мы убедимся, стала для научной номенклатуры традиционно удобной. Ведь советские ученые привыкли, по словам Л.А. Арцимовича, “жить на ладони государства и согревать-ся его дыханием”.
Наглядно таким образом просматривается еще один парадокс сегодняшнего дня. Суть его в следующем. Когда шла отечественная война, всем в равной мере было плохо. Оттого роптать было не только бессмысленно, но и аморально. Когда же Россия, оставив социалистический распределитель, свернула на тропу рыночных реформ, то общество мгновенно расслоилось на две группы: предпринимателей и государственных иждивенцев, живущих за счет бюджета. Впервые за всю свою историю в России стали считать деньги. Наполнять же доходную часть бюджета порушенная экономика еще не в состоянии.
Поэтому многие социальные группы населения оказались обиженными реформами – их жизнь перестала соответствовать их статусу. Когда продавец коммерческого ларька стал зарабатывать на порядок больше, чем профессор, у последнего слезы незаслуженной обиды напрочь застлали разум. Профессор уже не в состоянии был что-либо анализировать, он, как капризный ребенок, лишь требовал: дай! Хотя прекрасно понимал, что дать нечего.
“Растолковать…, что без науки сейчас и в будущем нельзя создать доходную экономику, некому: вокруг временщики, от которых эти мысли отскакивают, как от стены горох” [520]. Это слова академика Б.С. Соколова, видимо, забывшего от обиды, что государственная наука, никогда прежде не влиявшая на российскую экономику, а тем более не делавшая ее доходной, не в состоянии сделать это и сегодня.
Когда становится плохо, все вдруг обращаются к “миро-вому опыту”, с охотой кивают на Запад, говорят о реальных проблемах сегодняшнего дня с общих позиций и сознательно за-крывают глаза на свои родимые «особости». Подобные же абстрактные упования не в состоянии высечь ни одной конструктивной мысли. Все в них верно и все вхолостую. Вот и президент Академии наук Ю.С. Осипов возглашает, что “без науки, культуры и образования у России нет будущего” [521]. А профессор А.Ф. Зотов еще более сгущает мрак: “… стоило бы задуматься нашим властям – даже не о нашем «завтрашнем дне», а о их собственном «сегодняшнем вечере»!” [522].
Все так. Правда, об этом же почти 200 лет тому назад писал Н.М. Карамзин. Обидно, видимо, признать очевидное: уже три столетия история России и история науки в России идут как бы параллельными курсами: российская экономика никогда не нуждалась в научных инновациях, а советская власть, давая ученым вполне сносное «содержание», вынуждала их работать под таким идеологическим давлением, что привольно могли себя чувствовать только анаэробные организмы. Все прочие задыхались.
Ученые сегодня обнищали все. Все в равной степени социально унижены. И тем не менее «за всю науку» страдать не надо. Ибо существует еще один парадокс сегодняшнего дня. Состоит он в том, что еще в конце перестройки, когда стала интенсивно нищать наука (1989 г.), произошла своеобразная интеллектуальная рокировка с доперестроечными временами. Если в советские годы гуманитарные науки находились под мощным идеологическим прессом, который выжимал из них любую свежую мысль, то сейчас он снят, и философия, история, филология, социология стали бурно развиваться; зато произошло крушение естественных наук (физики, химии, биологии, геологии) – они попали под пресс стихийного рынка и он выдавил из науки всех, кто не согласился получать нищенскую зарплату за сам факт присутствия на рабочем месте. Ведь этим наукам нужны средства – и немалые – на собственно исследовательский процесс. Сейчас же правительство в состоянии подкармливать только ученых, но не науку, да и то не из-за избытка гуманизма, а из-за боязни социального взрыва.
На самом деле, 27 апреля 1992 г. президент России Б.Н. Ельцин подписал Указ «О неотложных мерах по сохранению научно – технического потенциала Российской Федерации». Его итог – создание Российского фонда фундаментальных исследований. А еще через полтора года появляется новый Указ от 16 сентября 1993 г. «О мерах по материальной поддержке ученых России». (с 1 января 1994 г. учредили 5000 ежемесячных государственных научных стипендий для ”выдающихся ученых России” и 1000 стипендий для “талантливых молодых ученых”).
Все это напоминало пайки ЦеКУБУ времен гражданской войны. Конечно, это помощь. Многие ученые смогли, наконец, реализовать свои планы: стали выезжать на международные конференции, публиковать монографии, выполнять конкретные и не очень дорогостоящие прокты. Но главную задачу сохранения российской науки, т.е. стимулирование работы молодых ученых, что и означает поддержку ее потенциала, эти меры не достигли. Сейчас нарушено главное условие притока в науку творческой молодежи – мотивация научного творчества, к тому же недопустимо низко упал престиж занятий наукой. С середины 1993 года начался интенсивный отток научных кадров. Если в 1989 г. в науке трудились 2 215,6 тыс. человек, то в начале 1993 г. уже 1315 тыс. Причем доля эмигрировавших за рубеж невелика, всего 2000 человек за год [523]. Следовательно основная масса «изменивших» науке – это еще активные молодые кадры, не побоявшиеся резко развернуть свою жизнь и заняться более прибыльным, чем наука, делом.
Как относиться к процессу резкого сокращения армии научных работников? Если вспомнить, что эту армию ставила под ружье еще советская наука, развивавшаяся «по всему фронту» да еще отчетливо экстенсивным путем, то арифметически процесс идет в нужном направлении. Но дело в том, что за арифметикой прячутся люди, а они разные – и по таланту и по возрасту. Про талант говорить не будем, это материя тонкая. А что касается возраста, то вопрос предельно ясен: самыми преданными науке оказываются наиболее «возрастные» ученые, которым уже поздно проявлять какую-либо инициативу.
В этом – главная беда, ибо утрачиваются научные школы, оголяются целые научные направления, воссоздать которые и хотя бы довести до прежнего уровня – труд многих лет.
Что можно делать в ситуации неуправляемого усыхания российской науки? Альтернатив две: можно выделить ключевые (приоритетные) направления, в которых наша национальная на-ука занимает ведущие позиции в мире и основное внимание уделить им, а можно не вмешиваться в этот достаточно стихийный процесс и проявлять равную заботу о всей науке, распыляя тонким слоем скудные государственные средства по сотням академических институтов.
Эти две альтернативы оказались ключевыми в программах двух кандидатов на пост президента Академии наук, перевыборы которого состоялись в ноябре 1996 года. Первая позиция явилась стержнем программы академика Е.П. Велихова, вто-рая – академика Ю.С. Осипова. Как известно, с большим преимуществом выборы выиграл Ю.С. Осипов. Его программа “не-вмешательства” и “целостности” Академии оказалась для нашей ученой элиты более близкой.
Ю.С. Осипов остался президентом на второй срок. Впервые его избрали при организации Российской Академии наук и при нем же началось “обвальное обнищание” российской науки. Выступая 22 декабря 1992 года на общем собрании, Ю.С. Осипов жаловался на процесс катастрофического сокращения научного потенциала: мрут и бегут. Мрут старые, бегут молодые. Одним словом, куда ни кинь, всюду клин. И что же? Оказывается, несмотря на все эти страсти мы остаемся “самой большой научной силой в мире”. Более того: “за последние годы… усилилось влияние российских ученых на мировую науку” [524]. Математик Ю.С. Осипов виртуозно доказал новую теорему: чем интенсивнее нищает наука, тем более сильной она становится. Что тут скажешь? Лучше помолчать [525].
В советские годы наука, как мы знаем, развивалась «по всему фронту». Это в наименьшей мере означает, что уделялось равное внимание всем наукам. Главное – в том, что наука у нас оказалась непременным атрибутом любого ведомства. Она стала своеобразным аргументом его «серьезных намерений», непременной деталью чиновничьего туалета, нечто вроде парадного костюма. А потому стало нормой делить науку по сортам: на академическую (якобы фундаментальную), отраслевую (якобы прикладную) и вузовскую (якобы и ту и другую). “Якобы” я написал не зря, ибо доля прикладных работ в Академии наук стала столь весомой, что ученые начали забывать о существовании еще и чистого поиска без оглядок на практическую пользу.
Таким образом, былое развитие советской науки «по всему фронту» легло в основу еще одного парадокса сегодняшнего дня, ибо, с одной стороны, ученые прекрасно понимают, что по-добное удовольствие ныне России не по карману, но, с другой стороны, выделить некие приоритетные направления – это означает все прочие вывести на задворки науки. Кто это будет решать? И кто осмелится сказать, что надо поддерживать работы в области ядерной физики в ущерб, к примеру, исследованиям по фундаментальным проблемам генетики? Думаю, никто.
