Собрав все документы, пропагандисты принялись за работу.
«В составлении манифестаучаствовали Жиленков и работники его отдела, — показывал А.А. Власов на московском процессе. — Редактировал манифест я сам при участии Жиленкова, Закутного, Малышкина. Написанный нами проект манифеста был передан наутверждение Гиммлеру. Последний внес в него свои поправки. После этого манифест был переведен нанемецкий язык, и Гиммлер снова проверял его».
Так и был создан текст, который прозвучал 14 ноября 1944 года в Праге и вошел в историю под названием Пражского манифеста.
Глава шестая
Размышляя над судьбой генерала Власова, анализируя факты его биографии, его поступки, слова и мысли, легко опровергнуть любую выдвигаемую его врагами или почитателями версию.
Только безумие нашего времени могло породить мысль о Власове как о сотруднике Главного разведывательного управления.
Не был Власов и героем, готовым пожертвовать собою ради русского дела, во имя Родины.
Однако и предателем в том смысле, которым нагружали это слово советские пропагандисты, он тоже не был. Он не сдавал немцам 2-ю Ударную армию, он не стремился попасть в немецкий плен. Другое дело, что оказавшись в плену он не нашел в себе достаточного мужества, чтобы отказаться от сотрудничества с немцами, но и вступив на путь сотрудничества, он сотрудничал с немцами не совсем так, как бы хотелось им.
Да, зачастую Власов вел себя не самым подобающим образом.
Да, он говорил одним одно, другим другое.
Но как-то не получается говорить о Власове только как о развратнике, не удается втиснуть его облик в рамки портрета интригана.
Власов оказывается сложнее тех схем, которые прикладываются к нему.
Он выламывается из этих схем, потому что с точки зрения личной пользы, комфорта, удобств и гарантий будущей безопасности необъяснимо упорство, с которым он занимается созданием Русской освободительной армии.
Заниматься этим Власову-предателю не было нужды.
И, конечно же, не нужно изощряться в изобретении фантастических объяснений этого упорства.
Все очень просто и понятно…
Русскую освободительную армию изобрели сотрудники «Вермахт пропаганды» для «пропагандного употребления» в 1942 году.
Если попытаться проанализировать эволюцию взглядов прибалтий ских немцев, стоявших у истоков движения, на примере того же Вильфрида Карловича Штрик-Штрикфельдта, то обнаружится, что его представления о новой ост-политике ни в коей мере не подменяли национал-социалистической доктрины. Они лишь предполагали смягчение ее, да и то только на период войны, пока не сломлено до конца сопротивление Советского Союза.
С этим, рассчитанным на безопасное снабжение действующей армии обновлением ост-политики, с этой, предназначенной лишь для «пропагандного употребления» Русской освободительной армией и связал судьбу Власов-предатель.
Но шли дни, шли месяцы.
Согласно пропагандистскому сценарию, Власов изображал вождя Русского освободительного движения. Он принимал игрушечные парады. Он выступал в Смоленске, в Пскове, в Гатчине.
И постепенно генерал, которого засосали было волховские болота, вдруг ощутил некую твердь под ногами. Он продолжал барахтаться в трясине, он мог увлечь в топь других людей, но сам не тонул. Эту вязкую генеральскую силу во Власове с необыкновенной тонкостью оккультиста ощутил Гитлер, назвавший Власова «человеком из трясины».
И наступил момент, когда Власов перестал быть человеком из трясины, а сам превратился в трясину. Он продолжал изображать из себя песочек в детской песочнице, где забавляются сотрудники «Вермахт пропаганды», он начал затягивать этих сотрудников в себя.
Когда после покушения на Гитлера у «Вермахт пропаганды» отобрали руководство власовским движением и передали его в СС, капитаны фон Гроте и Штрик-Штрикфельдт всячески отговаривали Власова от контактов с Гиммлером.
Власов отвечал, что теперь он не один, за его спиной — Русское освободительное движение, и он не может обмануть соратников. О том, что он не может разочаровать обаятельную Хейди Биленберг, в постели которой потратил столько сил, убеждая СС в своей готовности к сотрудничеству, Власов своим «ангелам» не говорил.
Не говорил он и о том, что само Движение ожило, стало самостоятельным и не может зависеть теперь ни от чьих — в том числе и самого Власова — советов и пожеланий.
«Ангелы» из ведомства Гелена понимали это и сами.
Встреча Власова с Гиммлером, как утверждает Штрик-Штрикфельдт, переменила все. На Штрик-Штрикфельдта обрушился шквал телефонных звонков и просьб о встречах от промышленников и из министерства Шпеера.
— Это очень важно и спешно, — говорили они. — Речь идет о том, чтобы получить информацию о власовском движении из первых рук. Власову, может быть, удастся помочь. И нам тоже!
Ну, а Гелен — ему чудом удалось уберечься от репрессий, последовавших после 20 июля! — ине скрывал своего разочарования.
Грустно было не только ему.
«Надежда на возможность преображения каждого человека привела меняй к Власову, — пишет Штрик-Штрикфельдт в своей книге. — Ею мы питались все это тяжелое время. И вот эта надежда была мертва. Я сказал Власову, что у меня из-под ног выбита почва и что мои внутренние силы иссякли».
— Вы напрасно надеетесь, — сказал Власову Штрик-Штрикфельдт. — Ни Гиммлер, ни Гитлер не переменятся. Слишком поздно ожидать изменения хода войны.
— Если бы Германия продержалась еще 12–15 месяцев, у нас было бы время создать достаточно мощный военный кулак, — сказал Власов. — Этот кулак с поддержкой вермахта и малых европейских народов мог бы составить нечто, с чем Америка и Англия, так же, как и Москва, стали бы считаться. Но этого времени у нас не будет.
— Я вижу только один выход, Андрей Андреевич. Вы должны ехать в Прагу и обнародовать манифест. Тогда весь свободный мир услышит о вас. А когда пражские церемонии закончатся, вы должны уйти, заявив, что национал-социалистическое правительство не сдержало данных вам обещаний. Только так вы можете заложить фундамент для будущего развития. Я знаю, что это легко сказать и трудно сделать. Без сомнения, это приведет вас в лагерь или в тюрьму. Но Русское освободительное движение будет жить.
— Жалко, что уже нет Зыкова, который мог бы сказать свое слово, — ответил Власов и сделал паузу, чтобы «домашний святой» мог вспомнить о грустной судьбе «наркомзятя». — Может быть, еврей нашел бы выход. Он всегда чуял его. А я выходы искать не умею и не хочу, когда миллионы людей [78] надеются на Власова.
Я не могу бросить их, я должен идти по этому пути до горького конца.
— Он не уйдет от Гиммлера… — выслушав Штрик-Штрикфельдта, сказал проницательный Гелен. — Значит, сейчас нужно хотя бы не допу стить, чтобы СС забрал и вас. Прежде всего вы должны исчезнуть из поля зрения. Вы поедете в Померанию, где будете писать историю власовского движения. А там посмотрим. Я отдам необходимые распоряжения.
Штрик-Штрикфельдту дали адрес поместья в Померании.
«В одинокой усадьбе господина Кортюма меня приняли сердечно. Кортюм был в курсе дела. Мне предоставили уютную комнату, и я смог сразу приступить к работе».
— Вильфрид Карлович — моя совесть, — часто говорил Власов. — Когда он меня убеждает, нет возможности не согласиться с его доводами. В нашем кругу он выполняет роль домашнего святого. Он — наша святыня. Я твердо убежден, что он готов ко всему, чтобы продвигать вперед наше задание.
Однако прощание Власова с «домашним святым» прошло сухо.
«Поведение Власова, — свидетельствует Фрелих, — стало для меня еще одним доказательством влияния на него советской школы, а именно: не следует выражать симпатии другу, попавшему в немилость, это ему все равно не поможет».
Глава седьмая
И вот наступило 14 ноября 1944 года — день, которого так ждал Андрей Андреевич Власов.
В Праге, во дворце Храдчане был создан Комитет освобождения народов России.
Открыл собрание профессор Сергей Михайлович Руднев [79]. Он плакал, произнося речь.
Стоя за столом, генерал Власов прочитал доклад.
Слева от Власова сидели генералы Трухин и Жиленков, справа — профессор Руднев, генерал Малышкин, профессор Богатырчук [80].
После заседания Карл Герман Франк — министр Богемии и Моравии — дал во дворце Черни торжественный банкет на шестьдесят человек.
Ужин был богатый, вино лилось рекой. Многие не устояли, но Власов держался. Весь ужин он почти не пил.
Игорь Новосильцев вспоминал потом, как Власов подозвал его к себе и спросил на ухо:
— Игорек, как я себя держу? Они, — генерал Власов подчеркнул это презрительно ироническое «они» и снова кивнул в сторону немецкого офицера, — меня часто спрашивают, какие гарантии я могу дать, что, получив оружие, не поверну его против немцев? А я отвечаю: лучшая гарантия — ваше собственное честное поведение по отношению к нам, русским. Что значит честное, объяснять не стоит: сами должны знать. А иначе лучше мне оружия не давайте, обязательно поверну против вас, немедленно поверну при первой же подлости с вашей стороны!
