По мере того как в голове у меня прояснялось, прошлая ночь стала казаться бесконечно далекой. Я снова посмотрел на священника.
– Отец мой, – пробормотал я. – Что со мною случилось?
Его ответ изумил меня. Он сильно вздрогнул, еще раз внимательно посмотрел на меня и воскликнул:
– Он меня узнает! Он узнал меня! Deo gratias! note 73
Я подумал, что бедный старик сошел с ума.
– А почему я не должен был его узнать? – спросил я.
Старая крестьянка заглянула мне в лицо.
– О, благодарение небу! Он очнулся, он пришел в себя. – Она обернулась к мальчику, который глядел на меня с радостной улыбкой на лице. – Беги и скажи им, Беппо! Да поскорее!
– Сказать им? – вскричал я. – Пилигримам? О, нет, нет – пусть сначала свершится чудо!
– Здесь нет никаких пилигримов, сын мой, – сказал священник.
– Нет? – воскликнул я, и меня охватил ужас. – Но они должны здесь быть. Сегодня же Страстная Пятница, отец мой.
– Нет, сын мой. Страстная Пятница была две недели тому назад.
Я в изумлении смотрел на него, не произнося ни слова. Потом снисходительно улыбнулся.
– Но ведь вчера они все были здесь. Вчера…
– Твое «вчера», сын мой, длится вот уже пятнадцать дней, – отвечал он, – с той самой ночи, когда ты боролся с дьяволом, ты лежишь в изнеможении, измученный этой страшной битвой, находишься между жизнью и смертью. И все это время мы ухаживали за тобой – Леокадия, я и этот мальчик Беппо.
Услышав это, я некоторое время лежал без движения, не произнося ни слова. Мое удивление еще усилилось, но в то же время я постепенно стал понимать, что со мною было, когда посмотрел на свои руки, лежащие на грубом покрывале, которым меня прикрыли. Они и раньше были худыми, вот уже несколько месяцев. Но теперь они были белы как снег и почти столь же прозрачны. К тому же я все более отчетливо начинал ощущать слабость и утомление, владеющие всем моим телом.
– У меня была горячка? – спросил я его.
– Да, сын мой. А как могло быть иначе? Пресвятая Дева! Как можно было не заболеть после того, что тебе пришлось претерпеть?
И он поведал мне удивительнейшую историю, которая уже облетела всю округу. Оказалось, что мой крик – исступленный крик в ночи, которым я извещал сатану, что победил его, – был услышан пастухом, охранявшим своих коз в горах. В безмолвии ночи пастух отчетливо расслышал сказанные мною слова и, дрожа от страха, прибежал к реке, движимый благочестивым любопытством.
И здесь, возле заводи, он меня и нашел; он увидел мое тело, распростертое на камнях, сверкающее мраморной белизной и почти такое же холодное. Узнав во мне отшельника с Монте-Орсаро, он поднял меня своими сильными руками и отнес назад в мою хижину. Там он пытался меня оживить, растирая мое тело и вливая мне в горло вино из тыквенной бутыли, которую всегда носил с собой.
Увидев, что я жив, но что он не может привести меня в чувство и что окоченение сменилось у меня лихорадочным жаром, он укутал меня моей рясой, покрыл сверху своим собственным плащом и отправился вниз, в Кази, чтобы рассказать о случившемся и привести священника.
История, которую он рассказал, заключалась в следующем: отшельник с Монте-Орсаро сражался с дьяволом, и тот выволок его, обнаженного из его хижины и пытался бросить в пучину бурлящих волн; но что на самом берегу потока отшельник собрался с силами и с помощью Божией одолел своего мучителя, лишил его силы; доказательством правдивости этой истории было мое тело, покрытое ранами, нанесенными когтями столь жестоко терзавшего меня сатаны.
Священник явился немедля, взяв с собой все необходимые средства для того, чтобы возвратить меня к жизни, – слава Богу, он не захватил с собой пиявок, а не то я мог бы лишиться последних капель крови, оставшейся в моих жилах.
Тем временем рассказ пастуха быстро распространился по округе. К утру он уже был на устах у всех обитателей этой местности, так что не было недостатка в объяснениях причин, почему святой Себастьян отказался на этот раз совершить чудо, и никто более не ожидал, что оно совершится – оно и не совершилось.
Священник ошибался. Чудо все-таки совершилось. Ведь если бы не случившееся, толпа наутро непременно вернулась бы снова, доверчиво ожидая, что раны святого Себастьяна начнут кровоточить – ведь это неизменно происходило в течение пяти лет. То, что на этот раз кровь из ран не полилась, весьма неблагоприятно отразилось бы на новом отшельнике. В наказание за кощунственное небрежение своими обязанностями со стороны хранителя святыни, из-за которого бедные поселяне были лишены столь страстно ожидаемого чуда, они могли растерзать меня на части.
Старик продолжал свой рассказ, сообщив мне, что три дня тому назад мою хижину посетил небольшой отряд вооруженных всадников под предводительством высокого бородатого рыцаря, девизом которого была черная лента на серебряном поле, в сопровождении монаха ордена святого Франциска – высокого худого человека, который заплакал, увидев меня.
– Это, наверное, фра Джервазио! – воскликнул я. – Как это случилось, что он меня нашел?
– Да, его звали фра Джервазио, – ответил священник.
– Где он сейчас? – спросил я.
– Мне кажется, здесь.
В этот самый момент я услышал звук приближающихся шагов. Дверь отворилась, и передо мною предстала высокая фигура моего дорогого друга – глаза его сверкали, бледное лицо покраснело от волнения.
Я улыбнулся, приветствуя его.
– Агостино! Агостино! – воскликнул он, подбежав ко мне, бросился на колени и схватил меня за руки. – О, слава тебе, Господи!
В дверях стоял еще один человек, пришедший вместе с ним, – его лицо я где-то видел, однако не мог припомнить, где именно. Он был очень высок, настолько, что ему пришлось пригнуться, чтобы не ушибиться о косяк низенькой двери, так же высок, как Джервазио или я сам, – и его загорелое лицо было покрыто густой каштановой бородой, в которой виднелись седые пряди. Поперек всего лица шел безобразный багровый шрам – удар, оставивший этот след, перебил, должно быть, ему нос. Он начинался под левым глазом и пересекал все лицо, скрываясь в бороде на уровне рта. И тем не менее, несмотря на этот уродливый шрам, его лицо сохранило известную красоту, а его глубоко посаженные серо-голубые глаза были глазами отважного и доброго человека.
Он был одет в камзол, на нем были огромные высокие сапоги из серой кожи, с железного кованого пояса свисал и кинжал, и пустые ножны от шпаги. Остриженная голова его была обнажена, а в руках он держал черную бархатную шляпу.
Некоторое время мы смотрели друг на друга, глаза его были печальны и задумчивы, в них можно было прочесть жалость, вызванную, как я думал, печальным положением, в котором я находился. Потом он подошел ближе – его движения сопровождались скрипом кожи и бряцанием шпор, которые казались мне приятнейшей музыкой.
