Читаем без скачивания Лучшее, что может случиться с круассаном - Пабло Туссет

Едва зайдя в сортир, я выглянул в окошко. Внизу темнело не различимое до дна вентиляционное отверстие. Сверху, сквозь слуховое оконце, пробивался свет и виднелось небо. Кроме агорафобии, мизантропии и отвращения к курам я страдаю также сильными приступами головокружения, но необходимость выбраться наружу была в тот момент столь сильна, что я вознамерился добраться до этого сине-зеленого света. Однако вентиляционное отверстие, вероятно, проходило рядом с камерами (назовем их так), достаточно было представить себе схему моего бегства, чтобы убедиться в этом. Допустив это, возможно, было разумнее не пытаться подняться по вентиляции на крышу, а спуститься по ней до соответствующего этажа и попробовать найти The First. В конце концов, мой случай можно было рассматривать не только как бегство, но и как выкуп. Кроме того, при спуске я мог опираться на толстую трубу из уралита – преимущество, которого не давал подъем. Было немыслимо спуститься по ней на шесть этажей вниз, но, возможно, мне удастся сэкономить часть пути, спускаясь по лестнице, и преодолеть последний (или даже два) по трубе. Теперь вопрос сводился к тому, сколько этажей подо мной пустует, а следовательно, до какого из них я смогу добраться так, чтобы меня никто не увидел.

Ответить на этот вопрос можно было одним-единственным образом: попробовать спуститься. Сначала, соблюдая тысячу предосторожностей, я приблизился к лестничной клетке, по которой поднялся, убегая от жандармов. Полная тишина. И темнота – тоже. Высунувшись в главный пролет, я увидел на нижнем этаже электрический свет. Рискнул спуститься на один этаж; при этом продолжал внимательно следить за пролетом; приложил ухо к ведущей на этаж двойной двери и ничего не услышал; приоткрыл щелку и заглянул: такая же темень, как и наверху. Это воодушевило меня, и я спустился еще на один этаж. Потом еще и еще: и так до того этажа, где находилась решетчатая дверь, выходившая в коридор с расположенными вдоль него камерами. Все по-прежнему было тихо, слышалось только гудение ламп дневного света. На этот раз с удвоенной осторожностью я открыл дверь помещения, находившегося прямо над камерами.

При свете зажигалки я не увидел ровным счетом ничего нового. Разве что пол здесь был паркетный и рядом со входом громоздились отключенный холодильник, пара пыльных стульев да вешалка, на которой ничего не висело, в остальном все было точно так же, как и на чердаке, грязное и заброшенное, хотя сильный запах лабиринта здесь почти не чувствовался, как будто близость обитаемой зоны растворила его в себе. Я прямиком прошел в уборную, открыл окошко и удостоверился, что пропасть заканчивается этажом ниже. Тогда я начал с трудом протискиваться в окошко. Это было тяжелее всего. Потом я спрыгнул и вполне нормально приземлился, но было довольно-таки противно ступать босыми ногами по загаженному вентиляционному отверстию, так что я постарался как можно скорее пролезть в окошко нижнего этажа. На этот раз я приземлился в сортире, куда труба спускалась вертикально. Я почувствовал это только потому, что из карманов у меня выпали все мои причиндалы: четвертушка кокаина рассыпалась по полу, у фарфоровой зверюшки отлетела голова. Кстати, эту болонку мне удалось склеить несколько дней спустя суперклеем, и теперь она смотрит на меня, пока я пишу эти строки. Но вылизывать пол сортира показалось мне слишком даже для Роджера Уилко, и четверть кокаина пропала навсегда.

Хорошо. Итак, я находился в туалете на интересующем меня этаже, возможно, метрах в двадцати от охранника. И что дальше?

Я услышал кашель. Тот самый бронхиальный кашель, который роднит нас, курильщиков.

Я мог укрыться в туалете, дождаться, пока типу припрет, и вмазать ему хорошенько остатками болонки, как только он переступит порог. Конечно, возможно, что тип заявится не сразу или что охранники справляют нужду в другом месте, а может, правила вообще ни под каким предлогом не позволяют им покидать пост. С другой стороны, у меня нет навыка нокаутировать людей одним ударом, и в данный момент я был не в состоянии хорошенько взвесить свои силы, так что мог в равной степени прикончить типа с первой попытки и промахнуться, дав ему время среагировать.

Я решил краешком глаза выглянуть за дверь – посмотреть, есть ли у меня какая-нибудь альтернатива смертоубийству. Приступы кашля повторялись по нарастающей, бедняга старался отхаркнуть глубоко засевшую слизь. Я воспользовался одним из них, чтобы еще немного приоткрыть дверь на случай, если она скрипнет. Мне стал виден участок спускающейся лестницы, которую я заприметил, еще когда выходил из комнаты в сопровождении жандармов: она находилась всего в паре метров от меня. Когда тип снова закашлялся, я открыл дверь еще шире и высунулся в коридор. Выступ стены частично скрывал стол охранника, и сам он был виден мне только наполовину. Облокотившись о стол, он заткнул руками уши, как будто зубрил что-то к экзамену. Сидел он метрах в тридцати слева от меня.

Разумнее всего было спуститься по правой лестнице и проверить, что там внизу, положившись на то, что там нет другого охранника. Оставалось решить только, выбираться ли из сортира ползком или подождать нового приступа кашля и прокрасться на цыпочках. Лично мне ползти, что называется, по-пластунски не очень-то нравится, в лучшем случае у меня это выйдет как у улитки, поэтому предпочтительнее было пробираться на цыпочках. Но я никак не мог решиться покинуть свое убежище. Приступы кашля прекратились, и я занервничал. Снова высунулся посмотреть, что, черт возьми, происходит. Тип наклонился вправо, и до меня донеслись скрипучие звуки выдвигаемых ящиков… Я не стал упускать момент и, стараясь не дышать, вышел из сортира и не спеша, но большими шагами направился в сторону лестницы. Только дойдя до первой ступеньки, я ускорил шаг и стремглав скатился до половины пролета. Там я на мгновение задержался, присев на корточки и стараясь разглядеть, что представляет собой этаж, куда я спускаюсь. Спуск выводил на площадку примерно в двадцать квадратных метров, которая начиналась непосредственно с последней ступеньки, что создавало впечатление камеры, встроенной в массивную конструкцию. Плюх, плюх – капля падала на ровную поверхность воды… Несмотря на сливной люк посередине, на цементном полу стояла большая лужа. На противоположной стене я увидел кран с надетым на него шлангом. Из шланга-то и сочилась вода – плюх, плюх – капля за каплей, падая в приделанную снизу раковину. Не считая белых плиток, которыми были облицованы понизу стены, преобладал бетонно-серый цвет, еще более мрачный в отражавшемся в разлитой по полу воде свете флуоресцентной лампы. Запах сырости здесь стоял пронзительный, и если что-либо из виденного раньше смахивало на тюрьму, то прежде всего это место: оно напоминало средневековую камеру пыток в интерпретации Ле Корбюзье. Но самое интересное во всем этом было то, что на всех четырех стенах были двери, расположенные одна напротив другой: металлические, тоже серые двери с задвижками и окошечками наподобие дверного глазка, но эти глазки были гораздо уже, чем наверху, и напоминали смотровую щель танка.

Выпрямившись в полный рост, я спустился по лестнице до конца, чувствуя, как влага пропитывает мои носки. Подойдя к первой двери налево, я посмотрел в щель. Деревянный стул, поролоновый тюфяк на полу, пластиковая шторка, отделявшая четвертую часть камеры, – вот почти и все. Я обратил внимание на пятна на стенах, как и везде, до половины облицованных белой плиткой: местами это были капли, брызги, местами потеки, иногда оставленные дрожащей рукой параллельные полосы.

Я постарался не давать воли чувствам и посмотрел в глазок двери напротив. В этот раз у меня не было времени сосредоточиться на обстановке и стенах, так как первое, что бросилось мне в глаза, был крупный мужчина в нижнем белье. Он сидел ко мне лицом, опустив голову, на таком же стуле, как и в другой комнате, с заведенными за спину руками. Казалось, он дремлет, дыхание равномерно вздымало грудь. Но, внимательно посмотрев на его лицо, даже в том положении, когда оно было от меня полускрыто, я понял, что кто-то пытался произвести ему пластическую операцию методом мордобоя.

Работа этого сукина сына не помешала мне узнать своего брата, Себастьяна.

К тому моменту, когда я справился с задвижкой, сидящий Христос уже поднял лицо в направлении нежданного гостя и пытался открыть глаза.

– Как дела, дружок? – сказал я, не столько чтобы побеспокоить его, сколько чтобы ему было проще узнать меня сквозь веки, похожие на спелые финики.

– Что… какого черта ты здесь делаешь, дурень?

Узнаю The First.

– Да понимаешь, проходил мимо и подумал: а не вытащить ли мне из этой каталажки своего дерьмового братца?

– Ах вот оно что… Только кто теперь тебя отсюда вытащит, клоун?

Не говоря уже о посиневших и вздутых веках, превративших глаза в щелки, у него явно был сломан нос. Кровь пятнами растеклась по подбородку и груди, но это, должно быть, случилось несколько дней назад, потому что кровь уже успела запечься тонкой коростой. Он коротко, прерывисто дышал, отчего во рту у него пересохло, и он мог говорить только гнусавым шепотом, почти невнятным из-за разбитой, вздутой нижней губы. Остальное тело тоже было в кровоподтеках, отчасти скрытых пятнами крови, стекавшей с лица, но, глядя невооруженным глазом, тело пострадало меньше, чем физия.