Премьер-министр, принявший для себя решение ещё до того, как совещание началось, подталкивает их к определённому выводу, он хочет, чтобы этот вывод они сделали сами, он хочет услышать от них «да», но остальные либо открыто против, либо колеблются. Они считают, что Англия «не потянет», что всё не то и всё не так, страна обескровлена войной, перед страной множество проблем, народ устал, ресурсы истощены и — нет денег, «господа, казна ведь пуста, о чём мы вообще говорим?» Все оживляются, переглядываются, ищут понимания и одобрения в чужих глазах, с облегчением улыбаются, «ну да, на бумаге всё всегда гладко, а про овраг, как обычно, забыли, а тут не овраг даже, а — яма.»
Денег ведь и в самом деле нет, а те, что удастся наскрести, можно потратить с куда большей пользой. Все, забыв о том, ради чего они собрались, не слушая друг-друга, начинают наперебой предлагать как и с какой государственной пользой можно истратить миллион-другой фунтов. Премьер молчит, кончиками пальцев прижимает веки закрытых глаз, не мешает всем высказаться, он тянет время, он ждёт, в совещании не принимает участия ещё один человек, он запаздывает, он только что вернулся в Англию после государственного визита в США, сколько ему нужно времени, чтобы добраться из аэропорта сюда, да где же он, думает премьер, где этот чёртов Бевин?
Дверь распахивается, вот и он. Министр иностранных дел, не здороваясь, ни на кого не глядя, думая о своём, идёт к свободному месту за столом, отодвигает стул, не садясь, вслушивается в галдёж, обводит всех тяжёлым, исподлобья, взглядом.
— Мы должны её иметь, — негромко говорит он.
Один за другим все смолкают, смотрят на закипающего яростью Бевина.
— Дело не во мне, — говорит тот, — чёрт бы со мною, но я не позволю, чтобы в будущем с министрами иностранных дел этой страны разговаривали так, как разговаривал со мною госсекретарь Бирнс. Мы должны её иметь вот здесь, — Бевин грохает портфелем, набитым государственными бумагами, по столу, министры отшатываются. — Мы должны иметь её во что бы то ни стало, любой ценой. Любой! И на боку у неё должен быть нарисован долбаный Юнион Джек!
Воцаряется молчание, лица сидящих за столом каменеют. Эттли опускает голову, пряча торжество в глазах, он выиграл, Бевин заставил их принять нужное государству решение, теперь они пойдут до конца, теперь они не отступятся. Англия получит «её». Речь на совещании шла об английской атомной бомбе.
63
Теперь нам нужно представить ту, послевоенную, обстановку на мировой кухне и представить именно в этом, в нуклеарном «разрезе». Кухня та, хоть и называется красиво кухней политической, как была так и остаётся просто кухней, причём кухней не в «отдельной благоустроенной», а в коммунальной квартире под названием Слободка Земля. Государства, в нехорошей квартирке проживающие, разъехаться, как бы им того ни хотелось, не могут. Некуда им разъезжаться. Скованы бедолаги одной цепью. А где кухня, там и хозяйки, и хозяйки на кухоньке этой кашеварят так, что дай Бог каждому, дым столбом, жар, шкворчание и брызги раскалённого масла, да каждая из хозяюшек ещё так и косится, так и косится, так и ждёт, чтобы момент улучить, да в чужую кастрюлю и плюнуть. Глаз да глаз за ними нужен, что ни хозяйка, то и ведьма.
Хозяйки наши не дуры поскандалить, но даже и им известно, что худой мир лучше доброй ссоры, а тут, как назло, такая ссора вышла, что на кухню нашу без слёз взглянуть невозможно, плохо на кухне дело, а обед ведь, хочешь не хочешь, а готовить нужно, словом, необходимо как-то договариваться. Проблема, однако, была в том, что договариваться приходилось после того, как одна из хозяек взорвала атомную бомбу.
Вот сложные «па», которые начали вытанцовывать друг перед другом хозяюшки на закопчённой кухоньке.
21 сентября 1945 года правительство США рассмотрело вопрос по созданию какой-то системы международного контроля над ядерной энергетикой, там впервые прозвучало предложение по включению в подобную систему СССР. Практически все присутствующие высказались против, за исключением пары человек, одним из которых был небезызвестный Дин Ачесон. Против-то против, но идея получила дальнейшее развитие, когда 3 октября 1945 года Труман в обращении к Конгрессу заявил, что в той или иной форме, но международный контроль необходим. Американский президент, невзирая на сопротивление членов собственного правительства, посчитал, что в условиях ядерной монополии гонка вооружений Америке невыгодна и что по мере сил ей нужно придерживаться сложившегося статус-кво, система же контроля позволяла США быть в курсе того, что происходит в других странах.
14 ноября 1945 года состоялась встреча Трумана с Эттли и премьер-министром Канады Кингом, Эттли и Кинг тоже хотели создания международной комиссии, но с прямо противоположными целями, им был нужен хоть какой-то допуск к американским разработкам. Все хитрили и ходили кругами. На этом совещании вновь был поднят вопрос о включении в комиссию СССР. На свет появилась идея по созданию Комиссии по атомной энергии при ООН. Американцы для вида покривились и покобенились, но в конечном итоге сказали, что они ничего против не имеют, они по-прежнему полагали, что их лидерство в создании ядерного оружия неоспоримо и в ближайшем будущем бросить им вызов никто не сможет.
16–26 декабря 1945 года в Москве состоялась Конференция Министров Иностранных Дел. На ней высокие договаривающиеся стороны в лице представителей США, СССР и Англии создали зародыш комиссии, призванной контролировать уничтожение атомного оружия и регулировать все вопросы, связанные с мирным использованием атома.
24 января 1946 года на свет появилась UNAEC (United Nations Atomic Energy Commission) с шестью постоянными членами (США, СССР, Англия, Франция, Китай и Канада) и шестью членами непостоянными. Тогда же американцами был создан особый комитет, призванный разработать для американской стороны план действий в рамках комиссии.
План был представлен американскому правительству 16 марта 1946 года, назывался он «Отчётом Ачесона-Лилиенталя» по имени входивших в комитет Дина Ачесона и Дэвида Лилиенталя, разрабатывавших политическую составляющую Отчёта, проработкой технических вопросов занимался Роберт Оппенгеймер. В общих чертах Отчёт сводился к следующему — его разработчики предлагали, чтобы под международный контроль были поставлены как добыча урановой руды так и предприятия атомной промышленности, а все производимые в мире расшепляющиеся материалы должны были поступать в распоряжение международного органа, который занимался бы выдачей лицензий и распределением расщепляющихся материалов между государствами, желающими развивать ядерную энергетику. Кроме этого отчёт предлагал следующий вариант — США рассекречивают и передают СССР технологию производства бомбы в обмен на обязательство не производить ядерного оружия. Труман этот план в общих чертах одобрил, но высказался в том смысле, что он должен быть доработан. После доработки план пополнился дополнительными деталями из разряда тех, за которыми прячется нечистая сила.
В окончательном виде план стал называться Планом Баруха (по имени Бернарда Баруха, назначенного главным представителем США в UNAEC), детали же заключались в контроле, в проверке того, как выполняются условия соглашения. Те самые «международные инспекции на местах». СССР план отверг, заявив, что прежде чем говорить о каких бы то ни было планах, США должны разоружиться, то-есть уничтожить те бомбы, которые уже имеются у них в наличии, а уже после этого можно приступить к обсуждению пунктов плана. Но тут уже, не желая разоружаться перед партией, замотали головами американцы, посчитавшие, что русские просто хотят выиграть время, чтобы сократить разрыв и вести переговоры с позиций если и не силы, то во всяком случае с куда более выгодных. В общем дело как-то само собой похерилось.
Сегодня некоторыми не самыми глупыми людьми считается, что за непримирмой позицией СССР скрывалось вовсе не глупое упрямство Сталина и не его желание каким-либо образом обмануть американцев, дело было совсем в другом, Сталин не хотел показывать «международным делегациям» послевоенную Россию воочию. Одно дело было читать о бедствиях, принесённых войной в Россию, в газетах, и совсем другое — увидеть разрушенную страну собственными глазами, причём не просто увидеть, а ещё и бессознательно сравнить с тогдашними же США, для которых война кроме полученного колоссального политического капитала явилась ещё и мощнейшим экономическим бустером. С точки зрения Сталина позволить «инспекторам» в конце сороковых колесить по стране имело бы примерно тот же эффект, как если дать хищнику понюхать открытую и кровоточащую рану. Сталин очень хорошо понимал, что такое людская психология, он сам множество раз извлекал из этого понимания пользу, он был в этом смысле чуток, именно это и сделало его великим политиком и теперь он не хотел, чтобы психологический выигрыш получала другая сторона.
