Но защитники Англии напирали. Рубили врагов, не замечая ран и усталости. Они готовы были положить жизнь ради того, чтобы дотянуться до ненавистных захватчиков.
И вот дрогнуло, качнулось знамя с тремя львами.
Это чей-то топор подсек ноги скакуну Тустэна Ле-Блана.
Юный рыцарь свалился наземь, роняя тяжелое полотнище под копыта хрипящих коней.
Стон пронесся над схваткой.
— Дурной знак! Дурной…
Многие решили, что поражение неминуемо. Ряды нормандцев дрогнули.
— Герцог! Где герцог? — кричали рыцари и пешие воины.
Вратко увидел, как Вильгельм натянул поводья и рванул с головы шлем:
— Я здесь! Я жив! Я с вами!!!
Глаза Бастарда, цвета доброй стали, сверкали решительно и бесстрашно. Новгородец поверил сразу и безоговорочно: вождь нормандцев не отступит. Он лучше умрет здесь, на склонах Сенлака…
Молодой сакс в забрызганной кровью кольчуге вынырнул из толпы у самого храпа герцогского коня. Радостно оскалился. Замахнулся топором.
— Гурт? — Вильгельм попытался поднять коня на дыбы. Занес булаву.
— Сдохни, волк! — выплюнул брат Гарольда и рубанул коня по шее.
Длинной струей брызнула кровь. Скакун рухнул как подкошенный. Но нормандец, прежде чем выпрыгнуть из седла, успел нанести один-единственный удар. И не промахнулся. Кровь из рассеченного лба хлынула на глаза сакса. Годвинссон опустился на одно колено, прикрывая топором голову. Черноволосый де Офэ воткнул ему копье между лопаток. Кембриджский ярл упал ничком.
А саксы напирали. Они выстроились «датским клином», или фюлькингом,[135] на острие которого шел Леофвайн с ближайшими телохранителями.
Топоры свистели.
Земля, вытоптанная сапогами и копытами, раскисала от крови. Подошвы бойцов скользили на внутренностях людей и коней.
— Наша берет… — прохрипела Керидвена. — Еще чуть-чуть дожать…
— Колдуй, Вратко из Хольмгарда, — с нетерпением выкрикнула королева.
«Думаешь, это так легко?» — мысленно огрызнулся новгородец, уже подбирая кеннинги для следующей висы.
Он открыл рот, но не успел произнести ни единого звука.
Стальной обруч сдавил виски. Потемнело в глазах.
Воздух в легких загустел и застрял в пересохшем горле: ни туда ни сюда.
Сквозь отдалившийся шум сражения пробился глубокий, исполненный необоримой силы голос:
Crux sacra sit mihi luxNon draco sit mihi duxVade retro, satana!Non suade mihi vanaMala est que libasIpse venena bibas![136]
Вратко догадался, что сейчас начнется, и его охватил ужас. Воспоминания битвы при Стэмфордабрюгьере всколыхнулись с новой силой. Тогда молитва отца Бернара без труда победила его чары.
Неужели здесь будет то же самое?!
— Эй, Подарок, ты чего? — пробурчал в новгородцу в ухо Гуннар.
— Что-то не так? — встревоженно проговорила королева.
Парень лишь тряхнул головой. Некогда болтать! Да и ничего объяснить он все равно не сможет — не подберет слов, чтобы его поняли.
Продолжая вглядываться в пузырящуюся поверхность варева, словен увидел, как вскочил на нового коня герцог Вильгельм. Вновь взвилось «львиное» знамя.
Но отступающие воины слишком увлеклись бегством. Напрасно скакал вдоль рядов епископ Байеский. Размахивая булавой, Эвд выкрикивал громовым голосом:
— Остановитесь, малодушные! Мы все равно победим! В бой! В бой!
Рыцари откатились к подножью холма. Наступила временная передышка.
Саксы хохотали, звали нормандцев вернуться.
Хускарлы потрясали оружием. Несмотря на горы изрубленных тел, их стена щитов все еще выглядела прочной и надежной.
Ополченцы, потрепанные куда как сильнее, тоже не теряли присутствия духа. Бородатый мужик в овчинной безрукавке, развернувшись к противнику спиной, хлопал себя ладонью по ягодицам. Что он орал при этом, Вратко не разобрал за громовым хохотом прочих ратников.
«Может, еще не все потеряно?» — превозмогая морок, навалившийся от латыни бенедиктинца, подумал Вратко.
Желая поддержать войско Годвинссона, он сказал:
Крепок дух хускарлов —Кротости нет местаТам, где в ратном спореТан с бароном встали.Крепче, други, бейтесь,Крови не жалейте.Жалости нет места —Сталь бойцов рассудит.
Но будто бы в ответ… Нет, не мог же Бернар знать, что за сотни верст от Гастингса творится волшба, призванная отразить нормандское вторжение?! Скорее всего, просто совпало так. Монах прочитал новые строки молитвы:
Те Deum laudamus:te Dominum confitemur.Те aeternum Patremomnis terra veneratur.[137]
Вдоль рядов нормандских бойцов вновь поскакали гонцы от герцога.
Сменив коней, изрубленные щиты, притупившиеся мечи и топоры, рыцари, сержанты, оруженосцы выстраивались поплотнее. На взгляд Вратко, они заметно приободрились — лица все чаще озарялись улыбками, воины весело переговаривались, обмениваясь шутками, кто-то крестился и шептал молитвы, возводя очи к ярко-синему небу. Пели трубы. Выдвинувшиеся вперед лучники дали несколько залпов.
Стрелы по-прежнему приносили саксам мало вреда. Что было тому виной? Крепкие щиты и надежная огорожа или заклинание ворлока?
А где же сам Бернар?
Седого монаха Вратко разглядел не сразу. Священнослужитель не лез в первые ряды, подобно Эвду или аббату Ланфранку. Хотя и приносил пользы куда как больше, чем если бы сражался с палицей или мечом в деснице. Он стоял в окружении полудюжины бенедиктинцев, скрывших лица под капюшонами. «Чернорясые» молитвенно сложили ладони, поддерживая предводителя.
Латынь, более уместная в храме, а не на поле брани, звенела, словно колокола.
Tibi omnes Angeli;tibi caeli et universae Potestates;Tibi Cherubim et Seraphimincessabili voce proclamant:Sanctus, Sanctus, Sanctus, DominusDeus Sabaoth![138]
Нормандцы вновь пошли на приступ холма.
Стоящее в зените солнце играло на шлемах и кольчугах, на мечах и наконечниках копий. Герцог Вильгельм с непокрытой головой ехал впереди строя.
— С нами Бог! За мной, мои львы! На Сенлак! Мы победим! — выкрикивал Бастард. — Мы все равно победим!
Рыцари наступали шагом. Потом подняли коней в легкую рысь.
От топота тысяч копыт земля дрожала и плакала.
Выли трубы.
В небесах несметные тучи воронья кружили в голодном хороводе.
Отец Бернар воздел ввысь костлявые руки. Его глаза горели неистовым, неукротимым огнем.
Pleni sunt caeli et terramaiestatis gloriae tuae.Те gloriosus Apostolorum chorus,Те Prophetarum laudabilis numerus,Те Martyrum candidatus laudat exercitus.Те per orbem terrarumsancta confitetur Ecclesia…[139]
В ответ саксы завели ставшее уже привычным «Прочь! Прочь!».
Загремели топорами о щиты.
Гарольд, сжимая топор двумя руками, вырвался в первые ряды. Рядом с ним крепенький, как желудь, паренек удерживал круглый щит с нарисованным драконом.
Вратко торопливо проговорил:
Бранным птицам сноваДарят вои пищу.Стону стрел на радостьВстанут ратоборцы.Пастырь саксов смелыйАсами отмечен.Бальдр драки стоек:Сталь пусть всех рассудит!
И вот нормандцы достигли вершины холма!
Напор атакующих был столь силен, что порядком расшатанные колья палисада не выдержали и рухнули. Заржали кони, ломая ноги, напарываясь животами на острия. Закричали люди, падающие под копыта, придавленные бьющимися в агонии животными.
Разгон нормандских всадников разбился о стену английских щитов. Строй хускарлов прогнулся, но вскоре выпрямился, будто натянутая тетива, потеснив рыцарскую конницу. Ополченцы и дружины танов отступили на десяток шагов, но после встали насмерть, раз за разом отбрасывая противника.
Сталь звенела о бронзовую оковку щитов. С хрустом лопались звенья кольчуг. Орали во все горло бойцы. Скрежетали притупившиеся лезвия топоров.
Кровавый водоворот манил Вратко, завораживал, как взгляд гадюки завораживает мышь, тянул в себя. Но словен изо всех сил держался, чтобы не рухнуть в обрывки чужих мыслей, чужих чувств, чужих страданий. В этом ему помогали плечи Олафа и Гуннара, подпершие его с двух сторон, а также пальцы Димитрия на висках.
На левом крыле нормандские ратники десятками падали в ров, до поры до времени скрытый нарубленными в лесу ветками и хворостом.
— Прочь! Прочь! — орали саксы.
Оступившиеся бойцы встать уже не могли, их затаптывали свои же, упорно лезущие к знамени Гарольда.
А над всем этим вонзался в уши, наделяя южан небывалой силой духа, голос отца Бернара:
Patrem immensae maiestatis:Venerandum tuum verum et unicumFilium;Sanctum quoque Paraclitum Spiritum.[140]
Бретонцы — вот уже второй раз за сегодняшний день — не выдержали яростного отпора ополченцев. Косы, вилы, плотницкие топоры и дубины оказались оружием ничем не хуже, чем копья, мечи и секиры. Да и силушкой Бог не обидел простолюдинов: некоторые размахивали целыми молодыми дубками, вывороченными с корнем. И вот рыцари медленно, но с каждым шагом все ускоряясь и ускоряясь, поползли по склону вниз.
