Она понимала, что ведет себя не лучшим образом, но ничего не могла с собой поделать.
– А что бы ты сделал, если бы влюбился в каторжанку?
– О Боже… – Харрисона потрясли слова Джесси. – Но я никогда не влюбился бы в подобную женщину…
Джесси остановилась и взглянула Харрисону в лицо.
– А если бы такой каторжанкой оказалась я? Он покачал головой:
– Нет, невозможно!
– Но почему? Ведь меня могли бы осудить по ложному обвинению или я могла стать жертвой обстоятельств.
– Не имеет значения. Я все равно не смог бы влюбиться в каторжанку, кем бы она ни была.
Харрисон старался говорить шутливым тоном, но Джесси видела, что ее вопросы раздражают его.
У нее появилась тяжесть на сердце. Джесси едва сдерживала слезы. Харрисон считал, что любит ее, но теперь она убедилась, что он обманывает себя. Возможно, он просто испытывал к ней физическое влечение, но внутренний мир Джесси ему чужд. Если она станет его женой, он непременно потребует, чтобы она изменилась и стала другой. Теперь Джесси не сомневалась, что ей предстоит стать девушкой его мечты, а настоящая Джесси Корбетт перестанет существовать.
Она раньше винила себя в том, что Харрисон так и не разглядел ее истинную натуру, не понял, кто она на самом деле. Хотя сама она прекрасно изучила его за годы общения. Мир, в котором они жили, не располагал к честности и открытости. Грубая ложь и прямое надувательство, конечно же, не приветствовались и даже вслух осуждались, однако неискренность и фальшь в отношениях поощрялись, поскольку на них зиждились правила хорошего тона, принятые в светском обществе. Джесси порой не верилось, что они с Харрисоном выросли вместе. Ей казалось, что она знает его меньше, чем Галлахера, с которым была знакома всего лишь около месяца. Ей предстояло жить бок о бок с Харрисоном и не знать, что творится у него в душе. Нет, они никогда не станут близкими людьми!
– Да, действительно, ты никогда не смог бы полюбить каторжанку, – тихо пролепетала Джесси. Она хотела идти дальше, но Харрисон остановил ее, сжав в ладонях обе ее руки.
– Дорогая моя, – сказал он. В его голосе, несмотря на ласковые слова, слышалось раздражение. – Мы должны серьезно поговорить. Я понимаю, что ты совсем недавно вернулась домой, и не могу давить на тебя, но… – На его лице вновь появилась мальчишеская улыбка, напоминавшая Джесси прежнего Харрисона, которого она знала в детстве. – Одним словом, нам пора назначить дату свадьбы. Через несколько дней я еду в Хобарт и вернусь к концу ноября. Давай сыграем свадьбу в первую субботу декабря, ты согласна?
По его тону Джесси поняла, что он ждет от нее положительного ответа. Она судорожно вздохнула. Ей вдруг показалось, что ее бросили в холодные штормовые воды Бухты кораблекрушений и ее несет на скалы. Жизнь, которая ожидала ее с Харрисоном, она считала страшнее смерти.
– Боюсь, мне не хватит времени на подготовку, – пробормотала она, чувствуя себя глубоко несчастной.
Харрисон снисходительно улыбнулся.
– Ты недооцениваешь свою мать, она очень энергичный человек. Кроме того, миссис Корбетт, по ее словам, готовится к свадьбе уже два года. Она утверждает, что ей вполне достаточно времени на подготовку церемонии и приема гостей.
Джесси посмотрела на свои руки в синих перчатках, которые сжимал Харрисон. Его руки облегали черные перчатки. Она припомнила загорелые, загрубевшие от работы, покрытые шрамами руки Лукаса Галлахера. Скоро он совершит побег, и в декабре его уже не будет в усадьбе.
– Значит, ты говорил с моей матерью?
– Да.
Джесси неприятно поразило, что Харрисон сначала поговорил о свадьбе с ее матерью, а потом уже с ней. Впрочем, они с Беатрис обсуждали, наверное, тему свадьбы в течение нескольких лет.
– Джесмонд… – тихо прошептал Харрисон.
Она подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее со сдержанной страстью и нежностью. Джесси понимала, что означает его взгляд, и замерла, ожидая, что Харрисон сейчас поцелует ее. Он припал к губам девушки, все еще сжимая ее руки в своих ладонях. Поцелуй не вызвал у Джесси трепета. Губы Харрисона показались ей сухими и холодными. Джесси поняла, что его ласки никогда не смогут разжечь пожар в ее крови.
Джесси спрашивала себя, что, если бы она не встретила строптивого ирландца с мятежной душой? Если бы не отдала ему свое сердце? Если бы не полюбила его? Смогла бы она тогда выйти замуж за Харрисона и избавилась бы от щемящего чувства одиночества и отчаяния?
Она почувствовала, как Харрисон до боли судорожно сжал в ладонях ее руки. Его дыхание участилось, а поцелуй стал более глубоким и страстным. Джесси испугалась. Но прежде чем она успела оттолкнуть его, он прервал поцелуй и отвернулся. Достав дрожащей рукой из кармана белый носовой платок, он промокнул губы. Порывистый ветер доносил до них запахи трав и моря. В зарослях акации пел дрозд. Харрисон не проронил ни слова, и Джесси поняла, что он сам обескуражен силой собственной страсти.
Джесси видела, как он пытается взять себя в руки, и почувствовала разочарование. Харрисон говорил, что любит ее, но его почему-то не смущало, что она никогда не признавалась ему в любви. Они с детства дружили, и Харрисон знал, что Джесси ценит его и испытывает к нему привязанность. Должно быть, он полагал, что этого достаточно для того, чтобы Джесси стала его женой. В их кругу считалось, что хорошо воспитанная женщина не должна испытывать сильных чувств. Харрисон, наверное, пришел бы в ужас, если бы узнал, что Джесси способна чувствовать неистовую страсть и сгорать от желания физической близости с мужчиной.
Джесси понимала, что в браке ей придется скрывать свой темперамент и подавлять свою природу, попросту – притворяться. И придет время, когда она перестанет быть самой собой.
Глава 26
Уоррик в небрежной позе лежал на траве, положив ногу на ногу. Ворот его рубашки расстегнулся, шляпа съехала на лоб, однако она не прикрывала глаз, и взгляд Уоррика витал в сверкавших на солнце волнах моря. На горизонте маячили белые паруса какого-то судна.
– Почему ты больше не выходишь в море? – спросила мисс Филиппа Тейт таким спокойным тоном, как будто интересовалась, не желает ли он еще чашечку чаю.
Повернув голову, Уоррик взглянул на нее. Она сидела на коврике, аккуратно расправив отделанную кружевами и украшенную вышивкой широкую юбку платья. В руках Филиппа держала один из своих многочисленных зонтиков, защищая нежную кожу лица от знойного солнца.
– Вы задаете дерзкие вопросы, мисс Тейт, что непозволительно в хорошем обществе, – насмешливо произнес он.
Филиппа откинула за спину зонтик, и Уоррик увидел, что в ее глазах горят озорные искорки.
