Родительница высвобождается из моих объятий и начинает собирать шпильки, которые выскочили у нее из шиньона и рассыпались по покрывалу. Когда ее волосы распущены, она выглядит такой уязвимой, такой беззащитной. Около ее покрасневших глаз намечаются симпатичные морщинки, а на губах еще остались следы помады. Я могу представить себе, как она была красива, когда родитель брал ее в жены много лет назад. И я одновременно радуюсь и огорчаюсь ее неожиданной истерике, которая сблизила нас; как хорошо, что в этот момент с нами не было Клары, отбывшей в отпуск со своим преданным мужем и любимыми чадами.
– А ты помнишь, – вдруг спрашивает родительница, – когда тебе было семь лет, я взяла тебя и Клару на морской праздник?
Я киваю. Я помню, как мы шли на праздник, и родительница нарядила нас в разноцветные матроски. На головах у нас были белые соломенные шляпки с синими лентами, которые развевались на ветру. В отеле «Плаза» нас усадили за угловой столик и мы старались не показывать пальцами на разряженных людей, которые проходили мимо нас.
– Неприлично показывать пальцем, – учила нас родительница. – Нужно сделать вот так… – И она демонстрировала нам, как следует неопределенным жестом указывать в интересующем нас направлении.
Мы хихикали, передразнивая родительницу и ее вежливые манеры, и показывали на каждого мало-мальски Интересного человека, который проходил мимо нас. Мы пинали друг друга под столом, обмениваясь восторженными впечатлениями от развернувшегося перед нами праздничного представления. Я помню также, как родительница учила нас жевать не торопясь, не шмыгать носом.
– Будьте так добры, ведите себя прилично, леди, – говорила она.
– Пожалуйста, дыши носом, Маргарита, – просила она, когда я издавала хрюканье по причине острого насморка.
Я помню, как родительница деликатно вытирала уголки рта салфеткой и краснела, когда мы с Кларой утирались ладонью. Я очень хорошо помню все эти морские праздники еще с пяти лет. А Кларе тогда было семь…
В моей памяти как-то не отложилось, что родитель тоже присутствовал на этом общесемейном празднике, хотя, конечно, задним числом я могла себе это представить. Один из праздников ярче других запал мне в память, и, насколько я помнила, родитель на нем так и не появился и не разделил нашей детской радости от подарков, которые мы получали в конце торжества, – шоколадные яйца, завернутые в яркую фольгу и уложенные, словно в гнездышки, в желтые корзиночки на бумажную зеленую траву.
– Я помню один праздник, на котором отца не было. Кажется, мне тогда было семь лет?
– Да, он тогда так и не появился, – задумчиво говорит родительница. – Мы его ждали, ждали, а потом я заказала омлет для тебя и для Клары, а себе – яйца-кокот.
– Да, помню, говорю я. – В тот день Клара только один раз попробовала омлет и тут же выплюнула на красивую розовую скатерть.
Родительница морщится от моего натуралистичного воспоминания о том, как наша бедняжка Клара заболела на этом злополучном празднике.
– А ты начала плакать, – продолжает она, – потому что распорядитель забыл подойти к нашему столу, чтобы вручить тебе корзиночку с шоколадом.
Вот это я особенно хорошо помню. Это было для меня настоящей драмой: все дети получили эти прелестные желтые корзиночки с шоколадом, одну меня позабыли. Может быть, только теперь я сообразила, что здесь не было никакого злого умысла, просто распорядитель не мог подойти к столу, за которым девочку Клару рвало прямо на скатерть.
– Я старалась выглядеть веселой и счастливой, – говорит родительница, промакивая покрасневшие глаза белым носовым платком. – Чтобы выручить Клару из неприятного положения, я повязала салфетку поверх ее запачканного платья, а тебе пообещала шоколад, когда придем домой… Ты помнишь, что случилось после?
Я закрываю глаза и мысленно представляю происшедшее: родительница поспешно выводит Клару, подвязанную салфеткой, а также маленькую Маргариту, обделенную подарками.
– Да, – киваю я, – мы пришли домой и уложили Клару в постель. Я помню, как сидела в большом кресле у Клары в комнате. Ты разрешила нам смотреть телевизор.
Родительница протяжно вздыхает. И тут я припоминаю все остальное. Это произошло после того, как родительница измерила Кларе температуру, положила на ее горячий лоб холодный влажный платок, подарила мне пять шоколадных яиц, обернутых в разноцветную фольгу, усадила меня в кресло в комнате у Клары, включила телевизор, чтобы две се дочки посмотрели веселое кукольное представление, нежно поцеловала меня и Клару, а потом… Потом, не сказав никому ни слова, родительница отправилась к себе в спальню, заперла дверь и…
– Я проглотила восемнадцать таблеток снотворного, – спокойно говорит она.
Я бледнею, несмотря на то, что где-то на дне моей души сохранилось воспоминание об этом происшествии. Однако совсем другое дело – услышать теперь об этом из ее уст. Это ужасно. Все эти годы я жестоко мучилась смутными догадками о том, что случилось, и, наверное, все сильно преувеличивала.
– Ваш отец провел этот день с другой женщиной. Он встречался с ней к тому моменту уже целых семь месяцев.
– Но почему же ты решила убить себя именно в тот день?
– Потому что, – спокойно отвечает она, – в то утро он попросил у меня развода.
– И ты ждала весь день? Я не понимаю… Чтобы осмыслить подобные ситуации, нужно до тонкости разобраться в самых незначительных и смутных мотивах происшедшего. Только тогда можно понять, почему все случилось так, а не иначе.
– В то утро я сказала ему, что, если он не придет на праздник, я пойму, что он действительно хочет развестись. Вот он и не пришел.
– Боже мой, мама, – плачу я, – а что, если бы он попал тогда в автокатастрофу? Он мог не появиться на празднике по тысяче других причин, а вовсе не потому, что решил окончательно с тобой развестись. Что же тогда? Ты совершила бы этот ужасный поступок вообще без всякой причины!
– Нет, – твердо говорит она. – Я знала наверняка. Я не могла представить себе, как я останусь одна с двумя маленькими детьми. Кроме того, мне казалось, что будет лучше, если я освобожу его от себя.
– Неужели было бы лучше, если мы с Кларой стали бы жить с отцом и с той идиоткой? – раздраженно восклицаю я.
– Она была совсем не идиотка, – спокойно говорит родительница, Она была медицинской сестрой.
Я бледнею еще сильнее, Она еще и защищает отца! Защищает ею выбор – ту идиотку, которая могла бы быть нашей мачехой!..
В тот день отец все-таки пришел домой поздно ночью и обнаружил, что дверь в спальню заперта. Он начал стучать и звать родительницу, пока из дальней комнаты не прибежала Джонези и они вдвоем не выбили дверь.
