Читать это письмо было наслаждением для самолюбия Сент-Бева.
Стало быть, божество, по собственному его признанию, пало в глазах своей служанки. С безмятежным спокойствием человека, выигравшего партию в игре, Сент-Бев принялся давать советы.
Сент-Бев - Виктору Гюго, 8 июля 1831 года:
"Позвольте мне сказать еще кое-что. Есть ли у вас уверенность в том, что вы не вносите, под влиянием роковой силы воображения, чего-то чрезмерного в ваши отношения с существом, столь слабым и столь для вас дорогим, чего-то чрезмерного, пугающего, отчего она, вопреки вашей воле, замыкает свое сердце; и получается, что вы сами своими подозрениями приводите ее в такое моральное состояние, которое усиливает ваше подозрение и делает его еще более жгучим? Вы так сильны, друг мой, так своеобразны, так далеки от обычных наших мерок и едва уловимых оттенков, что порой, особенно в минуты страстных волнений, вы, должно быть, все окрашиваете и все видите по-своему, во всем ищете отражений ваших призраков. Постарайтесь же, друг мой, не мутить чистый ручей, что бежит у ваших ног, пусть он, как прежде, течет спокойно, и скоро вы увидите в его прозрачной воде свое отражение. Я не стану говорить вам: "Будьте милосердным и будьте добрым" - вы такой и есть, слава Богу! Но я скажу: "Будьте добрым попросту, снисходительным в мелочах". Я всегда думал, что женщина, супруга гениального человека, похожа на Семелу: милосердие божества состоит в том, чтобы не сверкать перед ней своими лучами, стараться приглушить свои громы и молнии; ведь когда Юпитер блещет, даже играя, он зачастую ранит и сжигает..."
Экий проповедник! А ведь он в то же время переписывался с Аделью. Она получала его письма то на почте - "До востребования", под именем "госпожи Симон", то через Мартину Гюго, бедную родственницу поэта, которую он приютил у себя, за что она отплатила ему предательством. Сент-Бев писал для любимой узницы стихи, и принятое в поэзии обращение на "ты" еще усиливало их интимный характер; он считал эти любовные элегии лучшими своими творениями. Адель отвечала письмами (через ту же тетушку Мартину), в которых называла Сент-Бева: "Мой дорогой ангел... Дорогое сокровище..." Бедняжка Адель! Девица Фуше, дочь чистенькой канцелярской мышки, не создана была ни для романтической драмы, ни для любовной комедии. Она была домоседка, образцовая мать семейства. Сердечная женщина. Чувства ее оставались совершенно спокойными. Ей хотелось сохранять и с мужем, и с другом целомудренные отношения. "Люби и его тоже", - соглашался друг и успокаивал ее: "У нас с вами на лице написана чистота..." Чистота, необременительная для мужчины, привыкшего отождествлять плотскую любовь с продажной, ибо расставшись с дамой сердца, он шел к какой-нибудь распутнице. Однако и Адель возбуждала у него вожделение, и его торжество над Виктором Гюго могло быть полным только в тот день, когда Адель отдастся ему.
6. ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ
Надо, чтобы люди знали, сколько
выстрадал человек.
Гете
Я не люблю, когда сурово осуждают
женщин, - им столько приходится
страдать.
Госпожа Фуше
Чтобы успокоить Виктора Гюго и отвлечь его внимание, Сент-Бев старался, как и прежде, оказывать ему литературные услуги. Первого августа он опубликовал в журнале "Ревю де Де Монд" весьма хвалебную биографию поэта. Гюго занят был тогда репетициями "Марион Делорм" в театре Порт-Сен-Мартен. Июльская монархия разрешила к постановке эту драму, запрещенную Карлом X. Мари Дорваль должна была играть роль Марион. Она была в восторге от своей роли, но просила, чтобы Дидье в конце пьесы простил возлюбленную. Гюго был за неумолимого Дидье, но уступил настояниям. Кто-то доложил ему, что Сент-Бев сказал: "Дидье - это второй Гюго, человек более страстный, чем чувствительный". Сент-Бев отрекся от этого изречения и предложил свои услуги в отношении драмы. "Я бы очень хотел, друг мой, быть вам чем-нибудь полезным в этом деле..." Однако он продолжал писать для Адели элегии. В них он изображал ее узницей "угрюмого супруга", мечтающей о "робком победителе", который никогда не получит от нее "ничего, кроме сердца ее". Шарлю Маньену, своему собрату по "Глобусу", он на случай своей смерти торжественно доверил для хранения толстый запечатанный пакет, вероятно, содержавший его переписку с Аделью и его стихи к ней.
В сентябре он добился, чтобы она согласилась на свидание с ним сначала в какой-нибудь удобной для этого церкви, где можно вполголоса вести беседу, сидя за колонной, а затем в его комнатушке. Как он привел к такому неблагоразумному шагу эту добродетельную, богобоязненную и к тому же щепетильную женщину? Тем, что возбудил в ней ревность. Он притворился, а может быть, и в самом деле попытался найти успокоение с другой, и тогда Адель, боясь его потерять, вдруг пошла на уступки, подарив ему милости, небольшие, но, однако, достаточные для того, чтобы у него появилась уверенность, что он покорил, впервые в жизни, женщину, которую все считали недоступной, меж тем как она говорит ему, что любит его.
Сильней, чем первенца, чем мужа в блеске славы...
..............
Припав к моей груди, ты говорила мне:
"Я испытала все, но ты всего превыше!.."
Странное объяснение в любви, обращенное к человеку, столь непригодному для любви; ведь он сам провозгласил:
Стыдливой ты была и сдержанной всегда
В минуты самого немыслимого счастья,
И наша светлая любовь была чужда
Тщеславия и сладострастья
[Сент-Бев, "Книга любви"].
Казуистика, предназначенная для успокоения щепетильной подруги, - ведь грудь поэта, когда к ней прижимается чело возлюбленной, должна же была испытывать некоторую долю страсти; что же касается тщеславия, оно было удовлетворено, потому что "весь Париж" сплетничал об этой победе. Своему приятелю Фонтане Сент-Бев говорил, что Виктор Гюго жалкий человек - из ревности держит свою жену взаперти и довел ее до болезни. Ламенне, пригласившему его съездить с ним вместе в Рим, он ответил: "С превеликой радостью поехал бы, но непреодолимые и давно уже возникшие причины удерживают меня здесь". Аббату Барбу он сообщил: "Я испытал наконец страсть, которую смутно предвидел и желал изведать; она длится, она утвердилась прочно, и это породило в моей жизни много необходимых потребностей, горечь, перемешанную с чувством сладким, и обязанность приносить жертву, которая окажет благое действие, но дорого стоит нашей природе..."
А как же Виктор Гюго? Невозможно предположить, что до него не доходили слухи. Он говорил своим друзьям, что собирается совершить путешествие по Италии, Сицилии, Египту и Испании. Разве пришла бы ему мысль уехать из Франции одному, да еще на целый год, не будь он очень несчастным? А как он мог не чувствовать себя несчастным? Он любил. Он поставил всю свою жизнь на карту; три года он боролся, чтобы завоевать эту женщину; восемь лет он жил в иллюзии, что Адель полна благоговейного преклонения перед ним. Он воображал, что они составляют идеальную супружескую чету, связанную любовью романтической, чувственной и чистой. Поглощенный своим творчеством и битвами романтиков, он не догадывался, что рядом с ним - разочарованное сердце. Пробуждение было ужасным. "Горе тому, кто любит безответно! Ах, ужасное положение! Взгляните на эту женщину. Какое очаровательное создание! Кроткое, беленькое личико, наивный взгляд; она - радость и любовь дома твоего. Но она тебя не любит. У нее нет и ненависти к тебе. Она не любит, вот и все. Исследуй, если посмеешь, глубину такой безнадежности. Смотри на эту женщину - она не понимает тебя. Говори с ней - она тебя не слышит. Все твои мысли, полные любви, летят к ней, она ничего не замечает, предоставляет им улетать, - не отгоняет их, но и не удерживает. Скала среди океана не более бесстрастна, не более недвижна, чем бесчувственность, утвердившаяся в ее сердце. Ты любишь ее. Увы! Ты погиб. Я никогда не читал ничего более леденящего и более ужасного, чем вот эти слова в Библии: "Тупая и бесчувственная, как голубка"... "С ума можно было сойти". Но поэт способен совершить таинственное превращение обратить свою скорбь в песнопения. В ноябре 1831 года вышли из печати "Осенние листья".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
