Читаем без скачивания Том 2. Миргород - Николай Гоголь

Более выдержанной оказалась следующая попытка ревизии текста „Тараса Бульбы“, сделанная Н. И. Коробкою. Он взял за основу текст писарской копии (проверенный и исправленный по автографу и „Миргороду“) и дополнил его гоголевскими поправками издания 1855 г., но сохранил при этом даже очевидные опечатки или искажения этого издания („батька“ вм. батько, „вытаптывали“ вм. вытоптывали, „переменилась“ вм. переменялась, „выпалзывали“ вм. выползывали, „дня“ вместо дни и т. д.).

В недавнее сравнительно время текст „Тараса Бульбы“ был еще раз просмотрен Б. М. Эйхенбаумом и К. И. Халабаевым (в 1920 г. и потом 1927 г.); редакторы, в основном следуя принципам Коробки, попытались, однако, исключить из числа поправок издания 1855 г. те, которые, повидимому, не принадлежат самому Гоголю. Попытку эту следует признать в общем не удавшейся, так как она привела редакторов к смешению различных редакций „Тараса Бульбы“.

Из сказанного видно, что ни издание 1842 г., ни издание 1855 г. не могут быть положены в основу выработки канонического текста повести, так как они засорены посторонними редакторскими исправлениями. В основу должен быть положен текст, подготовленный к изданию самим Гоголем в 1842 г., т. е. текст автографа (РК1); недостающие места следует взять из писарской копии, куда они переписывались с исправленного экземпляра „Миргорода“ (в нескольких случаях текст брался из „Миргорода“ без изменений и таким образом может быть проверен непосредственно по изданию „Миргорода“). Лишь в следующих случаях мы отступаем от рукописи, исправляя предполагаемые описки или восполняя пропуски:

Стр. 70, строка 19: скрылся в толпе (РК1, РМ2: в толпы).

Стр. 70, строка 20: Прикажете (РК1, РМ2: Прикажите).

Стр. 87, строка 16: не распознавая (РК1, РМ2: не распозная).

Стр. 87, строка 17: голубка не видя ястреба (РК1, РМ2 „ястреба“ нет).

Стр. 95, строка 12: огнем от лампады (РК, РМ2, П: огнем от лампы; принимаем чтение Тр, не имея уверенности, что „лампы“ — не описка).

Стр. 96, строка 17: два молодые клирошанина в лиловых мантиях (РК1, РМ2: клироса).

Стр. 100, строка 30: лампада (РК1, РМ2, П: лампа).

Стр. 104, строка 13: сжав белоснежными зубами свою прекрасную нижнюю губу (РК1, РМ2 „губу“ нет).

Стр. 104, строка 15: чтобы он не видел (РК1, РК2 „он“ нет).

Стр. 134, строка 28: родившим его (РК1, РМ2: их).

Стр. 158, строка 25: порядочное количество гайдуков (РК1, РМ2, М — „гайдуков“ нет; восстанавливается по РЛ1).

Стремясь восстановить в нашем издании текст „Тараса Бульбы“ в том виде, как он появился у самого Гоголя в результате долгой и сложной работы, мы не считаем возможным ввести в основной текст и поправки издания 1855 г. К соображениям, высказанным выше (случайность поправок, стилевая направленность многих из них, отличная от всего текста повести, незаконченность поправок, неполная автентичность их), можно добавить еще одно соображение. Поправки Гоголя были сделаны в расчете на текст издания 1842 г. и, повидимому, имели в виду несколько сгладить редакторский произвол Прокоповича; в ряде случаев их просто невозможно отделить от текста издания 1842 г. На некоторых примерах это видно особенно убедительно. В РК1 Гоголь пишет о стенах (в осажденном городе), косвенно перекрещенных „деревянными же связями“. Переписчик прочел последнее слово, как „сваями“; это чтение было удержано и Прокоповичем. В издании 1855 г. Гоголь исправил его на „брусьями“. В фразе: „Гущина звезд, составлявшая млечный путь, косвенным поясом переходившая небо“, слово „косвенным“ не было разобрано переписчиком и из издания 1842 г. выпало; Прокопович исправил „небо“ на „по небу“, а Гоголь изменил „гущину“ на „густоту“ и после „путь“ вставил союз „и“. Отбрасывая поправки Прокоповича, но сохраняя сделанные в расчете на них гоголевские поправки, мы создали бы новые, несуществовавшие в действительности варианты, то есть новые искажения гоголевского текста.

Приступая к „Тарасу Бульбе“, Гоголь имел за собою ряд попыток создания исторической повести и даже романа. И „Страшная месть“ и „Гетьман“ написаны на тему казацко-польских войн. В самом облике украинского магната и полководца Данила Бурульбаша можно обнаружить черты, впоследствии развитые Гоголем в облике Тараса. Правда, собственно исторический элемент играет в обеих повестях второстепенную, подчиненную роль. В „Страшной мести“ отдельные исторические детали совершенно заслонены легендарно-сказочною основою повести и лишь кое-где неясно намекают на какие-то исторические события (ср., например, в начале повести: „Приехал на гнедом коне своем и запорожец Микитка прямо с разгульной попойки с Перешляя поля, где поил он семь дней и семь ночей королевских шляхтичей красным вином“); в сохранившихся отрывках романа „Гетьман“ исторический фон лишь намечен. Но в отрывках „Гетьмана“ видно уже стремление автора к историческому бытописанию. „Гетьман“ творчески связан с „Тарасом Бульбой“, и отдельные детали воспринимаются как предварительные наброски позднейшей повести. В „Гетьмане“ мы встретим и прообраз будущего описания усадьбы Бульбы, и детальное описание угнетения православных крестьян евреями-арендаторами, и ряд запорожских типов, экскизных набросков того собирательного типа запорожца, который впоследствии также был развернут в гоголевской повести. Даже историческая датировка событий „Гетьмана“, — насколько можно судить по сохранившимся отрывкам, совпадает с авторской хронологией событий „Тараса Бульбы“.

Что касается исторической основы „Тараса Бульбы“, то следует иметь в виду большую неопределенность сообщаемых в ней самим Гоголем хронологических данных. В начале повести он говорит о Тарасе как об одном из характеров, „которые могли только возникнуть в грубый XV век“ (46); несколько дальше, однако, упоминается уже XVI век. Указание на возникновение характеров, подобных Бульбе в XV веке еще не означает датировки действия XV веком; существеннее другое: ряд данных (обучение сыновей Бульбы в Киевской Академии, гетман Николай Потоцкий, Остряница) заставляет относить действие не к XVI, а к половине XVII века. И. М. Каманин видел в самом Тарасе Бульбе некоторые черты исторического Богдана Хмельницкого (у которого два сына были убиты поляками), а в словах Гоголя: „Тарас гулял по всей Польше со своим полком…. и уже доходил до Кракова“ — прямое указание на войны времен Хмельницкого, когда некоторые полковники (Богун, Перебийнос) действительно были почти совершенно независимыми в своих действиях. Ко времени Хмельницкого повесть Гоголя может быть приурочена и по изображению неудачной осады Дубна (до того времени летописи не дают никаких сведений об осаде города запорожцами).

Но связывать личность Тараса с каким-либо определенным историческим лицом не обязательно. Гоголь, очевидно, и не стремился к портретному и биографическому сходству, предпочитая дать собирательный образ казацкого героя. С неменьшим основанием можно было бы, например, отыскивать в Тарасе Бульбе черты „гетьмана Тараса“, — Тараса Федоровича Трясила, предводителя восстания реестровых казаков (1630 г.), разбившего на голову польское коронное войско во главе с Конецпольским. Столь же необязательно и точное хронологическое приурочение событий „Тараса Бульбы“, поскольку и сам Гоголь, очевидно, не заботился о хронологической точности.

В конце февраля или в начале марта 1834 г. Гоголь получил от молодого харьковского ученого И. И. Срезневского первые два выпуска „Запорожской Старины“ — собрания украинских исторических песен (дум) и преданий. В своем ответном письме к Срезневскому Гоголь формулировал свой взгляд на современное состояние источников для украинской истории, которою в то время он усердно занимался: „Вы сделали мне важную услугу изданием «Запорожской Старины»“, — писал Гоголь (6 марта 1834 г). „Где выкопали вы столько сокровищ? Все думы, и особенно повести бандуристов, ослепительно хороши. Из них только пять были мне известны прежде, прочие были для меня все — новость! Я к нашим летописям охладел, напрасно силясь в них отыскать то, что хотел бы отыскать. Нигде ничего о том времени, которое должно бы быть богаче всех событиями“… Только Конисского (т. е. „Историю Русов“) выделял Гоголь из общей массы, ибо Конисский „выхватил хоть горсть преданий и знал, о чем он пишет“. Мысль, выраженная Гоголем, о народных песнях как живой иллюстрации бытовой (а отчасти и политической) истории, была развита Гоголем в статье „О малороссийских песнях“, включенной в „Арабески“.