меня выдающаяся. А про ее дом я тебе уже говорила — мы ее нисколько в нем не стесним, одну то на двух этажах. Тем более, всего на ночку. Да она, как узнала, что я от Ольбега сбежала, на радостях, и на год бы всех оставила. Ты ж сама-то слыхала?
— Ага, — вспомнила я «радостные» обороты этой, действительно, «выдающейся» со всех сторон женщины.
Хран только крякнул тогда в восхищении (в середине и в конце), а Стах согласно покачал головой. Меня же она, после знакомства, просто сгребла в охапку, а потом, обозвав «стрекозой», вдруг прослезилась. Не то, от гордости за свою отважную племянницу, не то, от жалости ко мне, по сравнению с женщинами их рода, явно «задохлой». И один лишь бесенок, перекинутый теперь в серого кобеля, остался не у дел. Если, конечно, не брать в расчет тот бараний мосол, который ему тетка Свида с крыльца кинула. Ну, ничего, я этот «моральный ущерб» умыкнутыми со стола пирогами восполнила чуть позже, но, с лихвой. Да и Стах от себя тоже, по-моему, кое-что добавил… И Любоня… Да и Хран пару раз от застолья отлучался… Бедный Тишок…
— Евся, я знаешь, что сейчас подумала?
— Нет. Но, надеюсь, через долечку узнаю, — обхватила я Любоню руками за плечи.
— Помнишь, мы с тобой вот так же сидели на том бревне, за нашим огородом? Только я тогда в венке была из одуванов и вся зареванная. Помнишь?
— Ага. Вспоминаю. Правда, уже с трудом.
— Вот и у меня такое же чувство, будто целая жизнь прошла, — вздохнула Любоня. — Но, я не про то… Ты тогда сказала, что, мы с тобой — подруги на всю жизнь и друг без друга, никуда. А я ведь чуть потом не уехала. Даже, не попрощавшись. А все из-за трусости своей.
— Любонь, это ты то — трусиха? — отстранилась я от девушки. — Да я как вспомню тебя со сковородой… Ух-х, самой страшно.
— Так-то — позже. После всего, что с нами произошло, — расплылась, вдруг, подруга. — Это теперь я другой стала. И ты знаешь, что? — развернулась она ко мне. — Я решила, что буду с тобой… с вами до самого конца. И пока мы от этой подковы важной не избавимся ты от меня тоже. Так и знай.
— Любоня, ты чего? Да я сама не ведаю, как в Тинарру попаду без паспорта и… вообще. А ты ведь теперь дома. Да и что твоя тетка на такое скажет? Ведь это уже — заграница.
— А ей и знать не обязательно. Я отныне сама своей судьбой распоряжаюсь, — вздернула носик Любоня. — Или ты боишься, что жених твой будет против таких гостей?
— Жених ее против не будет. Наоборот, почтет за честь, — качнулся к нам из темени мужской силуэт и замер напротив. — Здесь другая проблема, Любоня, и ты должна о ней знать — наш маршрут.
— Что, опять тропками? — авторитетно скривилась подружка.
— Угу. Еще какими. Думаю, до гор — на лошадях, а там, через пещерный город перейдем на ту сторону. Но, надо будет еще с Храном переговорить. Он в этом деле гораздо опытнее меня, — почесав нос, шлепнулся с другой от меня стороны Стах.
— А что за пещерный город?
— Старое кентаврийское поселение. Здесь же раньше их земли были. Это позже кентавры за Рудные горы ушли, и дома строить начали. Так что, любимая, прогуляемся с тобой познавательно — я сам в тех местах ни разу не был.
— И вы думаете, я такое пропущу? — перегнулась к нам возмущенная Любоня.
— Госпожа души моей, я бы этого не пережил… И-ик.
Он бы этого не пережил. А я вот глубоко задумалась. Ведь с одной стороны, такие «познавательные прогулки» сами по себе, уже — государственное преступление. А с другой… Она ж — моя любимая подруга, за которую я сейчас «цепляюсь», как за последний признак всего самого лучшего, что когда-то в моей прежней жизни было. И по-моему, это… взаимно.
— Любонь, я очень-очень рада такому твоему решению. Но, все ж, подумай хоро…
— А что тут думать то? Госпожа души моей, это — для тебя, — развернулись мы к «кобелю», но даже рты раскрыть не успели, как тот, вдруг, писклявым голосом затянул. —
Ой, не плачь ты, девка, о своей судьбе.
Чай, еще отыщешь ты хомут себе.
И еще лихого подкуешь коня.
Если не потушишь ты любви огня… О-ох…
— Стах, это ты его напоил? — в наступившей за нашими спинами тишине испуганно прошипела я.
— Не-ет. То есть, я, но, совсем…
Ба-бах!
— Та-ак… Кто сейчас пел?
— Я… горло прочищал.
— Нет, это я. И я ведь предупреждала, что петь не…
— Тетушка, то я горланила.
— Свида, да он…
— Да вы что?! — громыхнуло теперь прямо над нашими макушками. — Ну, так… Пел с душой, бесово семя. Молодец. Однако в дом даже не думай, хотя, во дворе можешь носиться без опаски. Ибо, как изрекает мой знакомый маг Абсентус: «Самое большое зло в мире рогов не носит, а носит ангельскую улыбку». Вы меня хорошо расслышали? Все?
— Ага.
— То-то же. А теперь встали и пошли за мной. У меня тост будет.
— И-ик…
Да-а… А до меня, вдруг, в этот момент, внезапно дошло одно очень простое, но, важное понимание: «Это — мой мир. Мир, где к магии относятся, как к части жизни. Где есть место и настоящей дружбе и любви. Где тебя принимают таким, какой ты есть. И пусть, он пока совсем мне незнакомый, этот «новый мир». Но, он уже целиком и полностью — мой»:
— Дорогие мои, — сгребла я под руки и подругу и Стаха. — И как же я вас… люблю. И тебя, кобелиный певец, люблю. И все-все-все вокруг тоже люблю. И даже незнакомую Тинарру. И как же это замечательно — просто жить и любить.
— Евсения, а вот тебя кто… напоил? И пойдемте ко обратно, за стол…
Город Медянск просыпался рано. Используя для данной цели вместо привычных в деревнях петухов, новомодные будильники или просто церковные колокола. И когда я спросонья расслышала этот, плывущий над улицами и садами перезвон, то от удивления подорвалась с кровати к окну, а распахнув его, замерла, прислушиваясь сквозь рассветное, пока еще тихое птичье чириканье в садовой листве:
— Ну, ничего себе, — а потом опустила глаза вниз. — Ну, ничего… себе.
— О, Евся. Вы уже проснулись?
— Не-ет, — обернувшись к брошенной постели, помотала я головой. — Любоня еще спит. Тетка Свида, а откуда… это? Я вчера его не заметила.
— Вот и мне… интересно, — подбоченясь одной
