участке?
— Кажется.
— Тогда можете узнать, где вы живете, в адресном столе!
— А где стоит этот стол?
— Не стоит, а находится… Вы не забудете? Беспанельная улица, дом № 49, квартира № 37.
Он смотрел на меня. Лицо его все краснело н краснело. Потом на губах выступила розовая пена, потом он закачался и, наконец, увлекая свои нумерованные покупки, во весь рост грохнулся на пол.
Хоронили его без особенной пышности. В мертвецкой, до похорон, он лежал под номером четырнадцатым.
БОЙКИЙ РАЗГОВОР
Посвящаю С. М — р.
Я кончал чтение рукописи своего рассказа.
Ярко блестевшие глаза хозяйки, ее искренний интерес и напряженное внимание показывали, что рассказ имеет успех.
Но — раздался звонок. Звонок…
Влетели две дамы, составленные из двух громадных шляп, двух нелепых саков и двух длиннейших боа, обвивавших две шеи.
Втайне я искренно пожалел, что эти боа не были живыми, но явно выразил бурную радость по поводу того, что заключаю такое приятное, интересное знакомство.
— Что это вы читаете? Рассказ? Вы писатель? О, писатели опасные люди… Смотрите, вы меня не опишите.
Дамы это часто говорят, и я всегда в ответ глупо ухмыляюсь. Ухмыляться на такие слова умно — не имеет никакого расчета.
Сели. И серая тоска немедленно вползла в комнату…
— Сейчас спросят о театре, — шепнул я хозяйке.
— Ну, как вы живете? Бываете в опере?
Хозяйка вздохнула.
— Давно уже не бываю. Не приходится.
— Да? Скажите! А вы, молодой человек, бываете в театре?
— Бываю, — угрюмо отвечал я.
— В каком же?
— В анатомическом.
Дамы пугливо переглянулись.
Скука вписала в нашу жизнь длиннейшую паузу.
— Чаю не желаете ли?
— Ах, нет, что вы! Ни за какие миллионы. Впрочем, от чашечки не откажусь.
Чай выручил минут на пять.
Но когда на лице хозяйки появилось выражение холодного смертельного ужаса от сознания, что нить разговора бесследно утеряна, я пришел на выручку:
— А вы, сударыня, бываете в театре?
— Да. Недавно была в Фарсе.
Какая пытка… О чем с ней говорить?
— Что же там, этого… как его!
— Что такое?
— Я хотел спросить — весело ли?
— В Фарсе? Да, весело.
Я скрыл мучительную гримасу бешенства и обратился к другой:
— Ну, а вы бываете в театре?
— Да, но я люблю оперу.
— Неужели? Как это странно?! Какую же вы любите оперу больше всего?
— Мне нравится «Пиковая дама».
— Гм… да. Бойко написанная штучка.
Я иссяк.
Очевидно, очередь была за другой, односложной, дамой. Она покрутила головой и спросила хозяйку:
— В парке гуляете?
— Нет. Не могу выбраться.
— А вы, молодой человек?
— Я? Очень часто. Больше всего — в воздухоплавательном или в артиллерийском.
Хотя я не был понят, но разговор, кажется, начинал налаживаться.
Разошлась односложная дама:
— Вообще, природа мне ужасно нравится. Деревья всякие… птицы. Хорошо бы жить где — нибудь на лугу и ночевать в палатке. А вы любите это, молодой человек?
— Как же! Удобнее всего в таких случаях спать в пробирной палатке… Полная гарантия от ревматизма.
Вторая обрадовалась:
— Кстати о ревматизме! Вы можете представить, милочка, что у Василь Сергеича доктора нашли чахотку.
По лицу хозяйки было видно, что она, к своему огорчению, не подозревала не только присутствия чахотки, внедрившейся в Василь Сергеича, но даже не слыхивала о существовании его самого.
Однако умелым расположением лицевых мускулов — необходимый интерес к событию был выражен.
— Да что вы! Ах, какой ужас. Это такой маленький, с желтой бородкой!
— Нет, высокий, бритый.
Молчание, последовавшее за этим, могло быть объяснено как дань скорби по поводу злосчастной судьбы бритого малого.
Я кощунственно нарушил паузу:
— А, знаете, моему знакомому вчера отрезало поездом голову.
Эта нелепая выдумка оживила разговор.
— Что вы говорите! Я не читала об этом в газетах.
— Это понятно, почему. Когда его нашли, он заклинал не придавать гласности случившегося, так как огласка могла повредить ему по службе.
— Ах, так! Вообще, эти поезда! Мой муж, например, опоздал вчера на три часа.
Очередь вытягивать разговор была за любительницей оперы, но она, очевидно, сбилась, потому что выжидательно посматривала на меня.
Я махнул рукой на всякий здравый смысл:
— Итак, вы решительно утверждаете, что, кроме Фарса, ни в каких театрах не были?
— Представьте, не была.
— И вы могли бы это показание подтвердить даже присягой?
— Боже мой! Почему?
— Это очень важно. А вы, сударыня… Вот вы говорите, что любите оперу. Хорошо — с. А любит ли ее также ваша тетка?
— У меня нет тетки!
— Печальное упущение. Но муж ваш не враг театра?
— Нет, он ходит в оперетку, иногда на концерты.
Решительно, я овладел нитью разговора. Некоторое однообразие его искупалось той бесконечностью плоскости, на которой мы стояли. Я выпытал у дам театральные вкусы всех их родственников, друзей и знакомых. Закончил Василь Сергеичем. Оказалось, что этот юноша был большим поклонником кинематографов и паноптикумов.
Судьба его была почтена опять долгим, длительным молчанием, будто бы присутствующие умственно обнажили перед чахоточным молодым человеком голову.
Я проклинал себя за неосторожность. Очень нужно было мне сводить разговор на эту трагическую личность! Нить разговора от соприкосновения с ним моментально лопнула.
Все с нескрываемым интересом стали следить за минутной стрелкой на каминных часах. Она проползла вершка полтора.
На втором вершке хозяйку повело судорогой, и она страдальчески выдавила из себя фразу:
— А у нас… Горничная уходит.
Я вскочил. Кресло со стуком грохнулось на пол. Все вскрикнули от ужаса.
Подскочивши к дамам, с пеной у рта, я кричал:
— Зачем вы явились сюда?! Что вам нужно?! У вас было важное, неотложное дело? Ваша жизнь была бы разбита и дела пришли бы в упадок, не явись вы сюда?! Да?
Общее оживление сменило нудную тишину.
— Господи Иисусе! Он с ума сошел!
Хозяйка смотрела на меня с тайным сочувствием.
— Да? Вы так думаете? А на борьбе вы были? «Веселую вдову» видели? А черта в ступе вам не удалось видеть? Как здоровье Дьявола Семеныча? Он кашляет, да? Ах как жаль! А если вы увидите Василь Сергеича, — скажите, что я его при встрече поколочу! Мне этот болезненный молодец надоел! Кстати, «Голгофу» вы не видели? Ха — ха — ха!!!
И, не прощаясь, я выбежал на улицу.
В РЕСТОРАНЕ
— Фокусы! Это колдовство! — услышал я фразу за соседним столиком.
Произнес ее мрачный человек с черными обмокшими усами и стеклянным недоумевающим взглядом.
Черные мокрые усы, волосы, сползшие чуть не на брови, и стеклянный взгляд непоколебимо доказывали, что обладатель перечисленных сокровищ был дурак.
Был дурак
